Обо мне

Общая информация

Пол
Женщина
Дата рождения
14/11/1970
Обо мне
Инстаграм: innazubkovafid
Скайп: innazubkova3 ,+79621256780,+79621211118

купить КНИГИ
http://pda.litres.ru/inna-fidyanina-zubkova/
http://www.ozon.ru/person/135430231/
https://bookscriptor.ru/user/profile/1291

МОЙ САЙТ:
http://attawra-inna.wix.com/innazubkova

Я В СЕТЯХ
"Стихи.ру" http://www.stihi.ru/avtor/innazubkova
"Проза.ру" http://www.proza.ru/avtor/innazubkova
"Изба читальня" http://www.chitalnya.ru/users/innazubkova/
Фейсбук
http://www.facebook.com/inna.zubkova.75
ВКонтакте http://vk.com/id224464363
Твиттер http://twitter.com/70Iv
YouTube https://www.youtube.com/channel/UCK2Mb4F6jN0zVrdT6RA7sxA
Одноклассники
http://www.odnoklassniki.ru/inna.fidyaninazubkova
пишу стихи с
2012 года

Контактная информация

Город
Южно-Сахалинск
Страна
Российская Федерация

Образование

Учебное заведение
Медицинское училище
Год окончания
1993 год

Друзья-поэты

  • Andrian
  • Анатолий Машошин
Инна Фидянина Зубкова
Инна Фидянина Зубкова
Мой сайт,там все мои стихи
http://attawra-inna.wix.com/innazubkova
3 лет назад
  • Регистрация
  • 16.09.2014 06:25
  • Последний вход
  • 2 дн. назад
  • Просмотры
  • 1,245 просмотров
  • Инна Фидянина Зубкова обновил(а) стихи в дневнике Мужики и бабы...

    Бабью дурь я не отдам


    Ах, какая я хорошая была:
    на работе, в поле, дома — всё сама!
    Настирала, наготовила и в гроб,
    лежу тихо, жду: ну кто же заревёт?

    Муж пришёл, нажрался, пошёл спать,
    дети и искать не стали мать.
    Полежала, встала с гроба, побрела:
    зайду в лес и сгину навсегда!

    Кинутся меня искать, ан нет?
    Любят меня, бабу, или нет?
    (Баба дура, баба дура, не дури!)
    Я иду, а по лицу бьют камыши.

    Улеглась я в камышах. Нет, не проснусь.
    А уснуть мне не дают мошка и гнусь.
    Плюнула, топиться я пошла.
    (Баба дура!) Баба дура? Баба зла!

    У болота села и сижу,
    я не дурочка, топиться не хочу.
    Осерчавшая на мужа, на детей,
    поплелась я к дому поскорей.

    — Почему ж не кинулись искать?
    «Хватит, мама, шляться, иди спать.»

    Я к плите, беру сковороду.
    Ой, кого забью, того забью: 
    «Ая-яй, ая-яй,
    провожай и встречай
    мать родную у ворот!
    (Видно, сковородка ум даёт!) 
    Как умру, не кинетесь меня!
    Мать у вас плохая, значит, да?»

    Свистит сковорода по всем дворам...
    Не просите, бабью дурь я не отдам!

     

    С днём Валентина


    — С днём святого Валентина,
    Валентина! «С Валентином!»
    — Ты свиней не покормила?
    «Покормила, покормила.»
    — А корову подоила?
    «Подоила, подоила.»
    — И кролей пересчитала?
    «Наши все, чужих не крала.»
    — Завтрак будет, Валентина?

    «Будет завтрак тебе, милый,
    поварёшкой по башке!
    За что горе тако мне?
    Пошёл вон, дурак плешивый,
    старый, толстый и ленивый,
    пьющий, врущий и курящий,
    а ещё кобель гулящий!
    Иди зерна насыпь курям
    и пройдись-ка по дворам,
    мужики колют дрова,
    лишь одна я у тебя:
    сама — топор, сама в полень.
    Хоть ложи голову на пень!»

     

    Барыня-сударыня


    Барыня-сударыня на войну ходила,
    барыня-сударыня врагов дубиной била:
    намахалась, наоралась, устала,
    а как села отдохнуть, так не встала.

    Опечалилась, пригорюнилась.
    Едут танки на неё, на них плюнула,
    да так плюнула, что взорвались!
    Мы танкистов искали. Не встречались?

    Так зачем же их искать, они пристроены:
    в поле пашут, боронят наши воины!

    А барыня-сударыня в стороночке
    насмехается стоит и нисколечки
    о войне той злой не жалеет:
    ждёт когда «на нас конём»,
    так рожь посеем!

     

    Кума куму не дала


    Как куму кума не дала пирога,
    не дала пирога, пожадничала,
    пожадничала, повредничала,
    открутилась, отвертелась, привередничала.

    «Не крутись, кума, не ломайся,
    а иди в кровать, раздевайся.
    Разговаривать после будем,
    где нагайка висит, не забудем!»

    Разговоры, разговоры, разговоры спорятся:
    — Что-то мне, куманёк, нездоровится,
    нездоровится, голова болит,
    голова болит и в коленочке свербит! —
    отказала кума
    куму, вроде, навсегда.

    А нагайка висит, нагайке чешется,
    соскочила с гвоздя и плещется:
    по душе гуляет, по бабьей.

    «А теперь в постель и оладьей!»
    — В постель так в постель, не спорю,
    а оладьей сейчас сготовлю!

    Вот так куму кума не отказала,
    а с постели как встала, выпекала
    оладушки золотистые,
    поджаристые да ребристые,
    вкусные: — На здоровьице! 
    Пусть нагайка на стене успокоится.

     

    История любви, а то ли нелюбви


    Рассказываю всё как было:
    родилась я, значит, училась,
    не пила, никому не давала,
    по тёмным дворам не гуляла,
    любила папу и маму,
    бабу Нюру, курицу, Ваню.

    Вот с Ваней беда и вышла.
    Чужой он был, то есть пришлый,
    его во дворе невзлюбили:
    не звали на праздники, били.

    Я его пожалела,
    накормила, помыла, одела
    и на себе женила.

    Так и жили от мыла до мыла:
    работа, баня и дети,
    а за детями не углядети!

    Потом Ваню сильно побили
    (в селе его не любили).
    На моих руках он и помер.
    Собрала я детей и в город — 
    не простила селянам обиды.

    Теперь меня дома не видно:
    я пью, гуляю, танцую,
    по кабакам пирую
    и Ваню своего поминаю.
    За что убили? Не знаю.

    А дети со школы в заводы,
    нет мне больше заботы! 
    Сорок лет — совсем молодая,
    весёлая, озорная,
    в зубах, как всегда, беломора.

    Вот так бегала я от позора
    к позору совсем плохому —
    нетрезвому, холостому.

    Ты записывай, всё так и было:
    мать меня не простила,
    отец в свинарнике умер;
    а как ветер на курицу дунул,
    так и баба Нюра помёрла.

    Собралась я, в деревню попёрла.
    Приехала, села: — Дома!
    Завели мы с мамкой корову
    и ещё долго жили:
    много ели, водку не пили.

    Нас на праздники звали,
    но мы лишь руками махали:
    — Вы уж так как-нибудь веселитесь,
    сами с собой деритесь!

    А мы на лавочку и за семечки,
    две не пожившие девочки,
    две молодящиеся старушки —
    бездушные душечки душки.

     

     

    Как я бегала от счастья до счастья


    Напрямую ни от кого не зависело счастье.
    Был бы суд-пересуд, а «участие»
    у завистников быстро найдётся.
    Кто в моём случае разберётся?

    Всё хорошо у нас было:
    дом, корова, свинья, кобыла,
    и прозвище наше Силантьевы.
    Фамилия? Да ладно вам!

    Не обижал меня муж то,
    жили мы дружно,
    но не было у нас деток,
    и мой Михалко забегал.

    А бегал он по незамужним,
    то бишь, дитё ему нужно.
    Забрюхатили сразу трое.
    Теперь суд. Как понять такое?

    На суде все ручищами машут!
    Тятьки вилы на Мишку тащат:
    «Порешаем (кричат) на месте!» —
    каждый дочь свою тянет в невесты.

    Надумала я утопиться
    иль самогоном залиться,
    но плюнула, ждать решила — что будет,
    с меня уже не убудет. 
    Вот такая история приключилась.
    Недолго мы разводились.

    У Михайло новая была свадьба,
    алиментов на две усадьбы,
    и пересудов лет эдак на тридцать:
    позор скороспелым девицам!

    А в деревне осталась я виноватой:
    от того, что не ходила брюхатой.
    И мне пришлось съехать,
    в другое село уехать
    под названием «строительство БАМа».

    Там я была желанна.
    Записалась я в коммунисты
    и с листа нового чисто
    жизнь свою начинаю.

    Знаю, счастье где-нибудь повстречаю,
    ведь оно ни от кого не зависит,
    счастье с белого облачка виснет:
    хватай, молода покуда!

    А молва, суды, пересуды,
    где бы ты ни была, догонят:
    «Разведёнка, прям тут иль в вагоне?»

     

    Как мы тётку Нюру крестили


    А было всё так: на крещение
    принимали мы омовение:
    тётку Нюру
    с толстющей фигурой
    посадили на лёд,
    а она ни назад, ни вперёд. 
    — Прыгай, Нюра!
    Та: «Не могу, ведь, фигура
    застряла в сугробе!»

    — Эта дура всю прорубь угробит,
    её надо в баню,
    хорошенько попарить,
    чтобы сбросила сто кило,
    вот тогда и на дно!

    В баню Нюра, вроде бы, хочет,
    сидит в сугробе, хохочет. 
    — Тащите её в помывочную,
    пока волны нет приливочной
    в нашей воде-океане!

    «Волны в проруби не бывает,
    там раки и щуки
    от разной-всяческой скуки», —
    Нюрка вдруг испугалась,
    с сугроба быстро поднялась.

    А наши местны мужики
    (тоже ведь не дураки)
    как её в прорубь закинут! 
    Христа помянут и выпьют
    литра три самогона:
    — И что я такой влюблённый
    в морозы крутые крещенские?
    — Да. Только бабы пошли дюже мелкие!

     

    Я разочарована в любови деревенской


    Интересные мужчины —
    те, которые в кручине
    не бывали никогда.
    Я б за ними так пошла:
    голая, раздетая,
    колхозными заветами
    вся, как кукла, скована.

    Я разочарована
    в любови деревенской.
    Танец хочу венский
    сплясать с поэтом злобным.

    Хлопай, душа, хлопай
    голодна пока что.
    Хочу чтоб принц бумажный
    писал мне… Не напишешь?
    Слышишь ты, не слышишь?

     

    Тётя Зоя и валенки


    Тётя Зоя
    ни с кем не спорит,
    она сидит на завалинке,
    латает зачем-то валенки,
    но от латок её нет прока:
    от первого снегу потёкла
    её прошлогодняя латка.
    Ну и ладно.

    А на улице вечер,
    и полон скворечник
    скворцами,
    там деточки с мамой.
    И лето!
    Жаль, Зоя, ты не раздета.

    Забрось свои валенки за забор,
    может, припрётся Егор
    на дармовщину:
    спрячет свою личину,
    дитя «надует».

    «А оно нам надо?» — задует
    тётя Зоя сальную свечку,
    проверит свои колечки.

    И спать в одиночку завалится.
    «Пущай хоть хата развалится!» —
    ей Егора чужого не надо,
    ему и его жинка рада.

    * * *
    А мы тоже слезем с завалинки,
    подберём эти старые валенки
    и пойдём по-взрослому целоваться.
    Не век же нам женихаться?

     

    О том, как дети бабам надоели


    Дети бабам надоели:
    пить хотели, спать. Поели
    и давай опять орать. 
    Так орут, что не унять!

    «Что же делать, как же быть,
    как о детях нам забыть?»

    И придумали чудилку,
    саму страшную страшилку:
    не рожать детей и вовсе,
    а родив, так сразу бросить!

    И пошло-поехало:
    сто грехов нагрехали
    и ещё немножко,
    видала даже кошка!

    Но недолго такое было,
    Клавка с дедом согрешила,
    родила — не отдаёт!

    Собрались бабы на сход:
    «Что делать с Клавкой,
    ножом её или булавкой?»
    Решили просто забить топором.

    А Клавка прёт напролом,
    забралась на сцену
    и орёт: «Где смену 
    брать вы будете?
    Сдохнете или скурвитесь!»

    Говорила Клавка час,
    а может, два. И сглаз
    уходил потихоньку:
    трезвели бабы, легонько
    дитя того шлёпали.

    И нравилось им! Ой, хлопали
    глазищами непонятными:
    «Что за порча такая отвратная
    на наши головы навалилась?»

    Вот бабы очухались и влюбились
    в самого распоследнего старика!
    Он еле живой. А я
    к своему муженьку приеду уж скоро:
    «Ну здравствуй,
    самый милый на всей планетище, Вова!»

     

    Бабы и тоска вселенская


    Жили-были бабы. Так себе жили,
    ни хорошо и ни плохо:
    никого никогда не любили —
    всё меньше мороки!

    И в чёрную глядя вселенную,
    ни о прошлом не плакали, ни о настоящем,
    а думали: «Мы наверное,
    кинутые или пропащие.»

    А звёзды такие печальные,
    ни в конце пути, ни в начале
    «друзей баб» никогда не видели:
    девок бросили те или обидели?

    Бабы ж играли в игрушки,
    перекладывали подушки
    с пустого места на место.

    «Чудесное слово Невеста!» —
    вздыхали бабы и плакали,
    да жизнь отмеряли знаками
    на своём нелёгком пути:
    надо идти, идти и идти...

    Шли бабы долго,
    прошли Енисей и Волгу,
    вошли в Карибское море:
    «Нет нам счастья, утонем!»

    Тонули они тоже долго
    (растолстели бабы), без толку
    свои пышные бёдра топили,
    лишь веру в погибель убили. 
    Уселись на берегу, ждут:
    когда «друзья баб» приплывут?

    Но лишь глупо бакланы кричали,
    да сирены на баб ворчали:
    «Не ждите друзей, они с нами,
    мы их к себе забрали
    (эх, давно это было)
    Ивана, Степана, Василя...»

    И список имён наполнил
    огромное море. «Помним
    (шептали бабы) Ивана,
    Степана, Емелю, Полкана...
    Помним, а ну отдайте,
    немедля мужчин верстайте!»

    И кинулись на сирен своим весом
    (каждая сто кило), и бесы
    покинули синее море:
    сдохли сирены. Вскоре
    на сушу вышли Иваны,
    Степаны, Емели, Полканы...

    И толстым бабам сказали: «Невесты,
    даже вес ваш нам интересен!»

    А ко мне подошёл мой Вова:
    «Ну здравствуй, моя корова,
    поправилась ты без меня,
    пойдём вес сгонять!» Ну и я
    побежала за ним, як тёлка.

    Вдруг песня вселенская смолкла,
    печальная такая песня.

    «Мы новую сочиним, чудесней!» —
    «друзья баб» хором сказали
    и звёздами закидали
    весело пляшущих женщин.
    Это счастье, ни больше, ни меньше!

     

    Помирай хоть так


    Как ты жил дурак, помирай хоть так!
    Помирай хоть так: да ни так, ни сяк.

    Ты такой-сякой был у маменьки,
    ты такой-рассякой был у тятеньки,
    у любимой жены слыл не ласковым.

    Сам не ласковый, не обласканный,
    пожил — что не жил,
    попел, поседел
    и пошёл пешочком на выселки:
    ни друзей не видать, ни Марысеньки!

    А есть сын у тебя,
    что ругает отца,
    всё ругает тебя да плачется:
    — И куда ж ты, отец? Да хватит уж!

    Вот царю народ да всё смотрит в рот,
    а твой народ за тобой не прёт,
    не прёт народ, ему не хочется,
    даже пристав и тот обхохочется!

    А звёзды с неба заплакали:
    «Почему ты, мужик, не алкаешь,
    не молишься, не просишь милости,
    иль на бел свет у тебя нет видимости?»

    Поморгали звёзды, померкли.
    Ты протёр глаза, а на вертеле
    болтается Россия-мать.
    Потянул рукой. Ан, не достать!
    И пошёл пешком до своих выселок,
    гол как сокол:— Авось не выселят!

    * * *
    А душа его на том же вертеле:
    «Пропадай родня!» Вот вы не верите,
    а он жил, как дурак,
    да пропал за так.
    И горит в огне — нет спасения!
    Человечеству не даст прощения.

     

    Чай и разговоры


    Чаи гонять — не хворост вязать.
    А где его взять?
    У нас лишь сосны и ели.
    Не, за хворостом мы ходить не хотели.

    Мы чай пили и
    разговоры говорили,
    о кустах да о грядках:
    всё ль на огороде в порядке?

    А ещё шушукались о голубике,
    малине, морошке, чернике.
    Много трепались о лесе:
    чертях, водяных и бесах.

    И самое главное, леший:
    завалит, если ты пеший;
    а ежели на кобыле,
    проедешь — она ему мила!
    На коне ж далеко не пустит,
    его вкруговую пустит:
    загоняет, изморит.
    Слышь, что народ говорит?

    А народ всегда прав,
    ведь у него нет прав!
    Видишь, у нас одни ёлки
    и иголки, иголки, иголки.
    Мы в сибири народ колючий,
    потому что мороз у нас злючий.

    Поэтому царь до нас не доедет.
    А если доедет, то встретит
    нашего лешего — деда Егора,
    с ума давненько сошёл он:
    топорик где-то нашёл
    и по тайге всё бродит,
    царя зовёт. Тот не приходит.

     

    Мужики от сохи до сохи

     

    От сохи до сохи
    мужики, мужики,
    мужики, мужики, мужичишки:
    малёнки, мальчонки, мальчишки —
    крепыши, худыши и пышки,
    падающие у борозды,
    не вернувшиеся с войны.

    Мужику любого роста
    в свой дом войти непросто:
    огреют иль обогреют,
    накормят или побреют?

    А если дом пуст,
    то зубов слышен хруст
    и запах конины
    в спину:
    «Нет, подруга, тебе сюда не положено,
    хоть ты и неплохо сложена,
    но меня б устроила баба
    да кучу деток мне надо!»

    Мужикам, мужикам, мужичонкам
    нужны пацаны, девчонки
    для продолжения рода,
    да щит и меч от уродов!

    А ещё мужику нужно поле,
    только в поле мужицкая воля,
    только в поле мужицкое счастье.
    «Но, пошла...»
    Беды, чёрт возьми, здрасьте!

     

    Начинаю жить


    Начинаю жить заново под именем бога:
    «Ах ты, царская недотрога,
    тебя даже я не трогал,
    а жизнь за тебя отдал
    сахалинский девятый вал!»

    Я устало пожму плечами,
    почему-то хочется к маме
    и в сырую могилку к отцу:
    — Я ведь скоро умру?

    «Скоро, дочечка, скоро!» —
    успокоит бог, словно
    сам собрался на небеса.
    Я оделась, гулять пошла.

    А на улице кружит вьюга:
    «Раздевайся, ложись, подруга,
    на мягкий, пушистый снежок!»

    — Врёшь, не вышел мой срок! —
    снег стряхнула и в дом иду,
    дома тепло в пургу.

    А кот-баюн обогреет:
    «Открывай свою книжку скорее
    да листай, читай и пиши!»

    — Тихо, киска, я сплю, не дыши,
    не урчи с таким грохотом в ухо.
    Хорошо. Уютно. Проруха!

     

    Мать плохая


    Твори добро и кидай его в воду:
    будут в воде бутерброды,
    будут в воде апельсины
    и сумасшедшие арлекины
    захохочут — не будет мочи!

    Радостные гуляют дочи
    по воде и маму ругают:
    мама такая, мама сякая,
    мама у них плохая!

    А в чём провинилась мама?
    «Да что-то не так сказала,
    как-то не так повернулась,
    не по-правильному оглянулась,
    залезла в наши тетрадки,
    пересчитала оценки, закладки
    в книжках перемешала.
    В общем, мама плохая!»

    * * *
    Твори добро и кидай его в воду.
    Жуй с колбасой бутерброды
    да ругай свою мать,
    тебе есть что терять:
    сладких кило апельсинов,
    бешеных арлекинов
    и подружек целую кучу.

    Нет, я вас не замучаю,
    мои милые дочки.
    Поставлю на ноги прочно
    и отойду в сторонку.
    Желаю вам по ребёнку,
    а будут деньги — по двое.

    И не надо вам моей доли.
    Лишь одно пожелаю:
    творите добро и кидайте
    его вот так запросто в воду.

    Будут в воде бутерброды,
    будут в воде мандарины,
    и внуки (для мамы Инны)
    радостно захохочут —
    о бабушку зубы поточат!

     

    Я и длинная повесть


    Написала б я длинную повесть
    «Мой муж — идиот», но совесть
    будет, наверное, мучить,
    ведь жить с идиотом скучно,
    он мне не скажет: «Инна,
    сбегай сегодня за пивом!»

    И тело не приласкает.
    Он идиот. Чёрт знает,
    что это у нас такое!
    Но он молчит. Вот снова
    падает зеркало в ванной.
    Устала я быть незваной
    в своём собственном доме.

    Я очень хотела к Вове!
    Но Вова боится тоже
    стать на дебила похожим,
    если со мной сойдётся.
    Что же мне делать, боже?

     


    Жила я у маменьки


    Ой, жила бы я у маменьки
    до самой своей смертушки,
    и игрались мои детушки
    до смертушки моей матушки 
    на руках у бабушки,
    ели её оладушки.

    Как жила бы я у маменьки
    и летом, и зимой,
    а если б снегом закидало наш дом,
    то мы б хоронились в нём
    от вражинов лютых,
    от дедов согнутых
    да от разных дураков!

    Я б спала даже без снов,
    если б с маменькой жила.
    Где ты, мама? Умерла.

    myblog 2 дн. назад
  • Дословный перевод поэмы Сергея Есенина "Сказание о Евпатии Коловрате, о хане Батые, цвете Троеручице, о чёрном идолище и спасе нашем Иисусе Христе" 1912. В<еликий> пост.

    Сам ли 17-летний Есенин написал эту поэму или бабкины песни подслушал — история умалчивает. Но этот вариант поэмы, несомненно, лучше, чем тот который был отредактирован Есениным (?) или редактором, и представлен в 1925 году в прилизанном, сокращённом виде, без спора Господа сидолищем. Новый вариант и назван по-другому "Песнь о Евпатии Коловрате". Здесь я последнюю версию не рассматриваю и всерьёз её принимать отказываюсь. Итак...

    -----------------------------------------------------------------

    За поёмами Улыбыша
    Кружат облачные вентери.
    Закурилася ковыльница
    Подкопытною танагою.


    1) Поёмы — поймы. Пойма: луговая терраса, часть дна речной долины, затопляемая в половодье. 
    2) Улыбыш — река, приток Прони в нынешнем Михайловском районе. Тут речь о его пойме при впадении в Проню, а там и степи начинались.
    3) Вентерь — сетчатая бочки со входящими внутрь сетчатыми усеченными конусами с одной или двух сторон и с сетчатыми "крыльями", которые направляют рыбу в эти конуса. Рыба заплывает в дырку сужения конуса, а обратного пути не находит. Визуальный образ - это вихрь с длинными крыльями.
    4) Ковыльница — трава ковыль, высокая с большими метёлками. Когда ветер сильный или едешь по этим ковылям, то с них пыльца разлетается как дым.
    5) Закурилася ковыльница — когда идешь по ковыли, то пыльцу с метёлок сбиваешь. Она поднимается от порывов ветра, как дым. 
    6) Танаг — мелкий. Танага — отходы при тканье. Есенин сравнивает танагу со степною пылью.

    Как за поймами Улыбыша 
    кружат облачные вихри,
    закурился ковыль
    пылью подкопытною.


    -----------------------------------------------------------------

    Ой, не зымь лузга-заманница, 
    Запоршила переточины —
    Подымались злы татарове
    На зарайскую сторонушку.


    1) Зымь — замять: пороша. 
    2) Лузга — мякина, шелуха. Когда зерно молотят, тогда горы этой шелухи летают повсюду. 
    3) Заманный — заманчивый, обманчивый, приятный, привлекательный.
    4) Запоршила — запорошила, засыпала снегом.
    5) Переточина — размытая дождем канавка поперёк дороги или эрозия в поле.
    6) Зарайская сторонушка — город Зарайск.

    Ой, не пороша, а шелуха-обманщица
    засыпала канавки —
    подымались злые татары
    на Зарайскую сторонушку.


    -----------------------------------------------------------------

    Задрожали губы Трубежа,
    Встрепенулись очи-голуби,
    и укромы крутоборые
    посолонью зачаведели.


    1) Трубеж - это маленькая речушка в нынешней Рязани. Там была резиденция митрополита. Образ о том, что колокола зазвонили-задрожали.
    2) Очи — глаза.
    3) Укромы — тайники, укрытия.
    4) Крутоборый — бор на крутом берегу.
    5) Укромы крутоборые — это заросшие, лесистые, крутые берега реки Трубеж. Речка эта короткая и в разлив сильно заливается, поэтому там всегда были непроходимые леса. И даже село на крутом берегу Трубежа называлось Борки.
    6) Посолонь — по ходу солнца, по теченью солнца, от востока на запад, от правой руки кверху к левой. 
    7) Зачаведели — зачадили: чад, едкий дым от огня.
    8) Посолонью зачаведели — загорелись заросшие бором берега.

    Задрожали губы Трубежа,
    встрепенулись глаза-голуби:
    берега крутые, лесистые
    загорелись от востока до запада.


    -----------------------------------------------------------------

    Не ждала Рязань, не чуяла
    А и той разбойной допоти,
    Под фатой варяжьей засынькой
    Коротала ночку тёмную.


    1) Чуять — чувствовать, ощущать, познавать чувствами, обонянием. Угадывать, постигать, внутренне ощущать что-либо. 
    2) Допоть — допеть, допетать: убить, извести кого-либо.
    3) Варяжьей — варяжа: иноземка.
    4) Засынка — жена, возлюбленная.

    Не ждала Рязань, не чувствовала
    разбойничьего нападения,
    а фатой невест укрытая,
    коротала ночку тёмную.


    -----------------------------------------------------------------

    Не совиный ух защурился,
    И не волчья пасть осклабилась —
    То Батый с холма Чурилкова
    Показал орде на зарево.


    1) Ух — ухо.
    2) Защурился — прищурился.
    3) Осклабилась — оскалилась.
    4) Чурилково — рязанская деревня, Рыбновского района, которая рядом с селом Константиново, родиной Есенина. 
    5) Показал орде на зарево — видимо, на горящий Переславль-Рязанский. И нацелился уже на Московию. Там как раз дорога на Коломну идёт.

    Не сова прислушалась,
    и не волчья пасть оскалилась —
    то Батый с холма Чурилкова
    показал орде на зарево.


    -----------------------------------------------------------------

    Как взглянули звёзды-ласточки,
    Загадали думу-полымя:
    Штой-то Русь захолынулася,
    Аль не слышит лязга бранного?


    1) Полымя — яркий, жаркий огонь, пламя.
    2) Штой-то — чего-то, зачем-то, почему-то, почему же.
    3) Захолынулася — захолонулась: забылась.
    4) Бранный — боевой, военный.
    5) Аль — или, иль.

    Как взглянули звёзды-ласточки,
    загадали думу-пламя:
    почему же Русь забылась
    иль не слышит лязга битв?


    -----------------------------------------------------------------

    Щебетнули звёзды месяцу:
    «Ай ты, Божие ягнятище!
    Ты не мни траву небесную,
    Перестань бодаться с тучами.
    Подыми-ка глазы-уголья
    На святую Русь крещёную,
    Да позарься в кутомарии,
    Что там горами ерошится?»


    1) Щебетнули — защебетали.
    2) Ягнятище — огромный ягнёнок.
    3) Глазы — глаза.
    4) Позариться — прельститься чем, горячо желать, страстно хотеть, позавидовать, посягнуть на чужое.
    5) В кутомарии — Кутомарская тюрьма свою известность получила в августе — октябре 1912 года, когда среди политических заключенных кутомарской и алгачинской каторжных тюрем произошли массовые голодовки и самоубийства. Откликом на эти события были забастовки-протесты рабочих и сходки студенчества в Петербурге, Москве и Варшаве. 
    6) Ерошиться — топорщиться, взъерошиваться, дыбиться, щетиниться, торчать, лохматиться.

    И шепнули звёзды месяцу:
    «Ай ты, агнец божий,
    ты не мни траву небесную,
    перестань бодаться с тучами,
    подыми-ка глаза-уголья
    на святую Русь крещёную,
    да посмотри на неё, мученицу, 
    кто там за горами щетинится?»


    -----------------------------------------------------------------

    Как взглянул тут месяц с привязи,
    А ин жвачка зубы вытерпла,
    Поперхнулся с перепужины
    И на землю кровью кашлянул.


    1) Привязь — веревка, ремень, которым привязывают к чему нибудь.
    2) Ин — а, ан, но, между тем, то бишь, вот, нет.
    3) Вытерпнуть — претерпнуть, терпнуть, отерпнуть, затерпнуть: замлеть, обмереть, задубеть, задеревенеть, онеметь, стать бесчувственным или недвижным.
    4) С перепужины — с перепугу.

    Как взглянул тут месяц пленный
    вниз, жуя устало жвачку,
    да поперхнулся с перепугу
    и на землю кровью кашлянул.


    -----------------------------------------------------------------

    Ой, текут кровя сугорами,
    Стонут пасишные пажити,
    Разыгрались злы татарове,
    Кровь полониками черпают.


    1) Кровя — кровь.
    2) Сугор — бугор, холм, пригорок.
    3) Пасишные — луга для выпаса скота. От слов паситься, пастись: скот пасётся. 
    4) Пажити — луга, поля, пастбища.
    5) Злы — злые.
    6) Татарове — татаро-монгольское иго.
    7) Полоник — половник, разливательная ложка, уполовник, поварешка, половничек, уполовная ложка.

    Ой, течёт кровь холмогорами,
    стонут пастбища богатые:
    разыгрались злы татарины,
    кровь половниками черпают.


    -----------------------------------------------------------------

    Впереди ль сам хан на выпячи
    На коне сидит улыбисто
    И жуёт, слюнявя бороду,
    Кус подохлой кобылятины.


    1) На выпячи — на возвышении, впереди всех.
    2) Улыбисто — улыбаясь.
    3) Кус — кусок.
    4) Подохлая кобылятина — конина.

    Впереди ли хан сам скачет:
    на коне сидит с ухмылкою
    и жуёт, слюнявя бороду,
    на ходу кусок конины.


    -----------------------------------------------------------------

    Говорит он псиным голосом:
    «Ой ли, титники братанове,
    Не пора ль нам с пира-пображни
    Настремнить коней в Московию?»


    1) Псиным — собачьим.
    2) Титник — молочный брат.
    3) Братанове — братья.
    4) Пображня — бражня, бражничать: пить бражку, пировать, пьянствовать, кутить, гулять.
    5) Настремнить — стромить: чтобы погнать коня, ногами поддают в конские бока. От слова стремя: часть верховой конской сбруи. 

    Говорит собачьим голосом:
    «Ой вы, братцы молочные,
    не пора ль нам с пира хмельного
    устремить коней в Московию?»


    -----------------------------------------------------------------

    От Ольги до Швивой Заводи
    Знают песни про Евпатия.
    Их поют от белой вызнати
    До холопного сермяжника.
    1) Ольга — это, видимо, Ока.


    2) Швивая Заводь — Швивая горка: район в Спас-Клепиках.
    3) Вызнати — вызнать: проведать, разузнать, разведать, выяснить. Но тут речь идёт о знати: людей богатых, состоятельных. 
    4) Холоп — крепостной крестьянин, крепостной слуга.
    5) Сермяжник — человек, носящий сермягу, крестьянин. Сермяга — грубое, некрашеное сукно, а также кафтан из такого сукна.

    От Оки до Швивой Заводи
    знают песни про Евпатия,
    их поют: от белой знати
    до последнего крестьянина.


    -----------------------------------------------------------------

    Хоть и много песен сложено,
    Да ни слову не уважено,
    Не сочесть похвал той удали,
    Не ославить смелой доблести.


    1) Слову — слова.
    2) Уважено — уважение.
    3) Не сочесть — не счесть.
    4) Удаль — удальство: лихость, молодечество, ухарство, храбрость, бесшабашность, смелость, бравада, отчаянность, прыть.
    5) Ославить — прославить.

    Хоть и много песен сложено,
    да ни слова в уважение,
    и не счесть похвал той удали,
    не прославить смелой доблести.


    -----------------------------------------------------------------

    Вились кудри у Евпатия,
    В три ряда на плечи падали.
    За гленищем ножик сеченый
    Подпирал колено белое.


    myblog 19 дн. назад

  • Дословный перевод поэмы Сергея Есенина "Сказание о Евпатии Коловрате, о хане Батые, цвете Троеручице, о чёрном идолище и спасе нашем Иисусе Христе" 1912. В<еликий> пост.

    Сам ли 17-летний Есенин написал эту поэму или бабкины песни подслушал — история умалчивает. Но этот вариант поэмы, несомненно, лучше, чем тот который был отредактирован Есениным (?) или редактором, и представлен в 1925 году в прилизанном, сокращённом виде, без спора Господа сидолищем. Новый вариант и назван по-другому "Песнь о Евпатии Коловрате". Здесь я последнюю версию не рассматриваю и всерьёз её принимать отказываюсь. Итак...

    -----------------------------------------------------------------

    За поёмами Улыбыша
    Кружат облачные вентери.
    Закурилася ковыльница
    Подкопытною танагою.


    1) Поёмы — поймы. Пойма: луговая терраса, часть дна речной долины, затопляемая в половодье. 
    2) Улыбыш — река, приток Прони в нынешнем Михайловском районе. Тут речь о его пойме при впадении в Проню, а там и степи начинались.
    3) Вентерь — сетчатая бочки со входящими внутрь сетчатыми усеченными конусами с одной или двух сторон и с сетчатыми "крыльями", которые направляют рыбу в эти конуса. Рыба заплывает в дырку сужения конуса, а обратного пути не находит. Визуальный образ - это вихрь с длинными крыльями.
    4) Ковыльница — трава ковыль, высокая с большими метёлками. Когда ветер сильный или едешь по этим ковылям, то с них пыльца разлетается как дым.
    5) Закурилася ковыльница — когда идешь по ковыли, то пыльцу с метёлок сбиваешь. Она поднимается от порывов ветра, как дым. 
    6) Танаг — мелкий. Танага — отходы при тканье. Есенин сравнивает танагу со степною пылью.

    Как за поймами Улыбыша 
    кружат облачные вихри,
    закурился ковыль
    пылью подкопытною.


    -----------------------------------------------------------------

    Ой, не зымь лузга-заманница, 
    Запоршила переточины —
    Подымались злы татарове
    На зарайскую сторонушку.


    1) Зымь — замять: пороша. 
    2) Лузга — мякина, шелуха. Когда зерно молотят, тогда горы этой шелухи летают повсюду. 
    3) Заманный — заманчивый, обманчивый, приятный, привлекательный.
    4) Запоршила — запорошила, засыпала снегом.
    5) Переточина — размытая дождем канавка поперёк дороги или эрозия в поле.
    6) Зарайская сторонушка — город Зарайск.

    Ой, не пороша, а шелуха-обманщица
    засыпала канавки —
    подымались злые татары
    на Зарайскую сторонушку.


    -----------------------------------------------------------------

    Задрожали губы Трубежа,
    Встрепенулись очи-голуби,
    и укромы крутоборые
    посолонью зачаведели.


    1) Трубеж - это маленькая речушка в нынешней Рязани. Там была резиденция митрополита. Образ о том, что колокола зазвонили-задрожали.
    2) Очи — глаза.
    3) Укромы — тайники, укрытия.
    4) Крутоборый — бор на крутом берегу.
    5) Укромы крутоборые — это заросшие, лесистые, крутые берега реки Трубеж. Речка эта короткая и в разлив сильно заливается, поэтому там всегда были непроходимые леса. И даже село на крутом берегу Трубежа называлось Борки.
    6) Посолонь — по ходу солнца, по теченью солнца, от востока на запад, от правой руки кверху к левой. 
    7) Зачаведели — зачадили: чад, едкий дым от огня.
    8) Посолонью зачаведели — загорелись заросшие бором берега.

    Задрожали губы Трубежа,
    встрепенулись глаза-голуби:
    берега крутые, лесистые
    загорелись от востока до запада.


    -----------------------------------------------------------------

    Не ждала Рязань, не чуяла
    А и той разбойной допоти,
    Под фатой варяжьей засынькой
    Коротала ночку тёмную.


    1) Чуять — чувствовать, ощущать, познавать чувствами, обонянием. Угадывать, постигать, внутренне ощущать что-либо. 
    2) Допоть — допеть, допетать: убить, извести кого-либо.
    3) Варяжьей — варяжа: иноземка.
    4) Засынка — жена, возлюбленная.

    Не ждала Рязань, не чувствовала
    разбойничьего нападения,
    а фатой невест укрытая,
    коротала ночку тёмную.


    -----------------------------------------------------------------

    Не совиный ух защурился,
    И не волчья пасть осклабилась —
    То Батый с холма Чурилкова
    Показал орде на зарево.


    1) Ух — ухо.
    2) Защурился — прищурился.
    3) Осклабилась — оскалилась.
    4) Чурилково — рязанская деревня, Рыбновского района, которая рядом с селом Константиново, родиной Есенина. 
    5) Показал орде на зарево — видимо, на горящий Переславль-Рязанский. И нацелился уже на Московию. Там как раз дорога на Коломну идёт.

    Не сова прислушалась,
    и не волчья пасть оскалилась —
    то Батый с холма Чурилкова
    показал орде на зарево.


    -----------------------------------------------------------------

    Как взглянули звёзды-ласточки,
    Загадали думу-полымя:
    Штой-то Русь захолынулася,
    Аль не слышит лязга бранного?


    1) Полымя — яркий, жаркий огонь, пламя.
    2) Штой-то — чего-то, зачем-то, почему-то, почему же.
    3) Захолынулася — захолонулась: забылась.
    4) Бранный — боевой, военный.
    5) Аль — или, иль.

    Как взглянули звёзды-ласточки,
    загадали думу-пламя:
    почему же Русь забылась
    иль не слышит лязга битв?


    -----------------------------------------------------------------

    Щебетнули звёзды месяцу:
    «Ай ты, Божие ягнятище!
    Ты не мни траву небесную,
    Перестань бодаться с тучами.
    Подыми-ка глазы-уголья
    На святую Русь крещёную,
    Да позарься в кутомарии,
    Что там горами ерошится?»


    1) Щебетнули — защебетали.
    2) Ягнятище — огромный ягнёнок.
    3) Глазы — глаза.
    4) Позариться — прельститься чем, горячо желать, страстно хотеть, позавидовать, посягнуть на чужое.
    5) В кутомарии — Кутомарская тюрьма свою известность получила в августе — октябре 1912 года, когда среди политических заключенных кутомарской и алгачинской каторжных тюрем произошли массовые голодовки и самоубийства. Откликом на эти события были забастовки-протесты рабочих и сходки студенчества в Петербурге, Москве и Варшаве. 
    6) Ерошиться — топорщиться, взъерошиваться, дыбиться, щетиниться, торчать, лохматиться.

    И шепнули звёзды месяцу:
    «Ай ты, агнец божий,
    ты не мни траву небесную,
    перестань бодаться с тучами,
    подыми-ка глаза-уголья
    на святую Русь крещёную,
    да посмотри на неё, мученицу, 
    кто там за горами щетинится?»


    -----------------------------------------------------------------

    Как взглянул тут месяц с привязи,
    А ин жвачка зубы вытерпла,
    Поперхнулся с перепужины
    И на землю кровью кашлянул.


    1) Привязь — веревка, ремень, которым привязывают к чему нибудь.
    2) Ин — а, ан, но, между тем, то бишь, вот, нет.
    3) Вытерпнуть — претерпнуть, терпнуть, отерпнуть, затерпнуть: замлеть, обмереть, задубеть, задеревенеть, онеметь, стать бесчувственным или недвижным.
    4) С перепужины — с перепугу.

    Как взглянул тут месяц пленный
    вниз, жуя устало жвачку,
    да поперхнулся с перепугу
    и на землю кровью кашлянул.


    -----------------------------------------------------------------

    Ой, текут кровя сугорами,
    Стонут пасишные пажити,
    Разыгрались злы татарове,
    Кровь полониками черпают.


    1) Кровя — кровь.
    2) Сугор — бугор, холм, пригорок.
    3) Пасишные — луга для выпаса скота. От слов паситься, пастись: скот пасётся. 
    4) Пажити — луга, поля, пастбища.
    5) Злы — злые.
    6) Татарове — татаро-монгольское иго.
    7) Полоник — половник, разливательная ложка, уполовник, поварешка, половничек, уполовная ложка.

    Ой, течёт кровь холмогорами,
    стонут пастбища богатые:
    разыгрались злы татарины,
    кровь половниками черпают.


    -----------------------------------------------------------------

    Впереди ль сам хан на выпячи
    На коне сидит улыбисто
    И жуёт, слюнявя бороду,
    Кус подохлой кобылятины.


    1) На выпячи — на возвышении, впереди всех.
    2) Улыбисто — улыбаясь.
    3) Кус — кусок.
    4) Подохлая кобылятина — конина.

    Впереди ли хан сам скачет:
    на коне сидит с ухмылкою
    и жуёт, слюнявя бороду,
    на ходу кусок конины.


    -----------------------------------------------------------------

    Говорит он псиным голосом:
    «Ой ли, титники братанове,
    Не пора ль нам с пира-пображни
    Настремнить коней в Московию?»


    1) Псиным — собачьим.
    2) Титник — молочный брат.
    3) Братанове — братья.
    4) Пображня — бражня, бражничать: пить бражку, пировать, пьянствовать, кутить, гулять.
    5) Настремнить — стромить: чтобы погнать коня, ногами поддают в конские бока. От слова стремя: часть верховой конской сбруи.

    Говорит собачьим голосом:
    «Ой вы, братцы молочные,
    не пора ль нам с пира хмельного
    устремить коней в Московию?»


    -----------------------------------------------------------------

    От Ольги до Швивой Заводи
    Знают песни про Евпатия.
    Их поют от белой вызнати
    До холопного сермяжника.
    1) Ольга — это, видимо, Ока.


    2) Швивая Заводь — Швивая горка: район в Спас-Клепиках.
    3) Вызнати — вызнать: проведать, разузнать, разведать, выяснить. Но тут речь идёт о знати: людей богатых, состоятельных. 
    4) Холоп — крепостной крестьянин, крепостной слуга.
    5) Сермяжник — человек, носящий сермягу, крестьянин. Сермяга — грубое, некрашеное сукно, а также кафтан из такого сукна.

    От Оки до Швивой Заводи
    знают песни про Евпатия,
    их поют: от белой знати
    до последнего крестьянина.


    -----------------------------------------------------------------

    Хоть и много песен сложено,
    Да ни слову не уважено,
    Не сочесть похвал той удали,
    Не ославить смелой доблести.


    1) Слову — слова.
    2) Уважено — уважение.
    3) Не сочесть — не счесть.
    4) Удаль — удальство: лихость, молодечество, ухарство, храбрость, бесшабашность, смелость, бравада, отчаянность, прыть.
    5) Ославить — прославить.

    Хоть и много песен сложено,
    да ни слова в уважение,
    и не счесть похвал той удали,
    не прославить смелой доблести.


    -----------------------------------------------------------------

    Вились кудри у Евпатия,
    В три ряда на плечи падали.
    За гленищем ножик сеченый
    Подпирал колено белое.


    1) Гленищем — голенищем.
    2) Ножик сеченый — высеченный, обтесанный.

    Вились кудри у Евпатия,
    в три ряда на плечи падали,
    за голенищем ножик высеченный
    подпирал колено белое.


    -----------------------------------------------------------------

    Как держал он кузню-крыницу,
    Лошадей ковал да бражничал,
    Да пешнёвые угорины
    Двумя пальцами вытягивал.


    1) Крыница — плавильня, леток для плавки руды. Льдина, колодец, родник, ключ, источник, ряд мелких озёр. Глиняный горшок.
    myblog 19 дн. назад

  • Эх ты, горе Егорка,

    ждёт тебя конторка,

    но ты туда не ходи —

    Новый год впереди.

     

     

      Где-то там на севере непролазном, в царстве пурги, метелей и буранов: в тех местах, где ты никогда не был, и где тебе никогда не бывать, под толщей большущих снегов да под корой толстенных льдов есть глубокие-преглубокие ледяные пещеры. В этих пещерах так холодно и безжизненно, что если бы полярный медведь случайно провалился вниз, то тут же бы превратился в ледышку. Но никому нет ходу в те пещеры заветные. И даже ветер внутри них так тоскливо гудит, что сама Скука-плакса давным-давно покинула те зловещие места, оставив в ледяных залах лишь свои слёзы: огромные, круглые ледяные шары. Заледенев, её слёзы стали обладать невиданной волшебной силой и светиться изнутри недобрым сине-красным светом. 

      Глядя на них, могло показаться, что это огонь. Вот к этому-то огню и потянулись погреться души замёрзших в снегах людей. Но чем больше они грелись у леденящих душу шаров, тем больше усыхали и черствели.

      И в тот самый миг, когда души уже хотели сдохнуть от тоски, и навсегда перейти в Навь — в мир абсолютной смерти, шары-слёзы вдруг потухли, и из них побежали струйки голубого света, которые вырывались наружу и позёмкой катились по снежной глади. Небывалую голубую позёмку почуяли Медведи-бураны и Волки-метели, они бегом побежали в глубокие ледяные пещеры, и увидели там засыпающих вечным сном души замёрзших в снегах людей. И решили Волки-метели и Медведи-бураны усыпить их ещё быстрее — отправить в Навь навсегда, стали они окутывать несчастных метелями да буранами, и напевать:

     

    Баю-баюшки, усните во льду,

    баю-баюшки, мы принесем вам еду:

    шишек еловых, орехов медовых

    и шубки тёплы от ветров,

    да подарим побольше грехов!

     

    Услыхал бог стужи Карачун, какую забаву нашли себе его верные слуги, усмехнулся ехидно, оторвал свой зад с ясна Месяца и полетел на звуки колыбельной. Летит грозный и неумолимый северный бог в белой шубе на босу ногу, потряхивает седыми лохмами волос, большущей бородой, громыхает громами небесными, сверкает ярким северным сиянием. Прилетел и заглядывает внутрь пещер. Увидал  горстями лежащие волшебные шары-слёзы и решил остаться там навсегда, ведь зло злом питается, а волшебство — волшебством.

      Щёлкнул пальцами бог Карачун и его слуги-проказники угомонились: отправились шалить в деревнях да городищах. Улетели Медведи-бураны и Волки-метели окутывать холодными ветрами людские жилища, пеших, конных. 

      А Карачун дыхнул своим зловонным дыханием на подурневшие души замёрзших в снегах людей, те и ожили. Ну, а как ожили, рассыпались в вечных благодарностях, и остались служить своему спасителю верой и правдой на веки вечные. И нарёк их Карачун Душами-душегубами. Служба же их была простая: ежели заприметят замерзающего человека в чистом поле или в лесу дремучем, то обязательно снежком его укроют и колыбельную споют, ту что им Волки-метели и Медведи-бураны пели:

     

    Баю-баюшки, усни на снегу,

    баю-баюшки, мы принесем тебе еду:

    шишек еловых, орехов медовых

    и шубку тёплу от ветров,

    да подарим побольше грехов!

     

      Замерзал человек, а Души-душегубы его душу себе забирали: добро из неё высасывали, зло в утробу вдыхали и уже дальше вместе летели — новых путников до смерти в снегу усыплять. Росла эта невидимая армия день ото дня, чего-то большего просила: жужжала в уши своему хозяину Карачуну. А о чём жужжала, слушай далее.

     

      Так они все и жили: ясен Месяц вздыхал облегчённо, а пещеры Карачуновы злобой лютой наливались. Бог Карачун иногда вылазил из жилища своего нового, ковылял по матушке Земле, порядки свои наводил: ударит палицей ледяной оземь — нагрянут морозы злющие, лёд в озерах заскрипит, воздух взломается так, что аж птица на лету замертво падает.

      Но самое любимое его занятие было — дни укорачивать, а ночи удлинять. Как закинет он Природу-угоду свою ледяную палицу, так дни сами по себе коротиться начинают: делаются всё серее и короче, а ночи всё длиннее и морознее. Сам Карачун тоже старается: ясен Месяц рукавом прикрывает, светить ему не даёт. А к декабрю такую темень нагонит, что токо-токо полдня пройдёт, уже темнеет, волки в лесу выть начинают: на простолюдинов страхи нагоняют — Карачуна забавляют.

      Вот в этом-то "волчьем месяце" декабре Карачун и устраивал себе праздник: носился по белому свету, дышал в окна своим зловонным дыханием, покрывая их белой изморосью — ничего сквозь них не видать! 

      Волки-метели тоже на радостях озоруют: завалят первым зимним снежком дома по самые крыши и смотрят, как дурак мужик из хаты своей выбирается, лопатой сугробы ворошит, чертей поминает. Весело Карчуновой свите, хохочут! 

      И Медведи-бураны от своих братцев названых Волков-метелей не отстают, по их хотенью и зима длится: как повернется в день "солнцеворота" их родной братец бурый медведь в своей берлоге на другой бок, так и зиме полпути пройти осталось.

      Тогда-то и приходит "последняя праздничная ночь" Карачуна: двадцать второе декабря — самая длинная и холодная ночь в году, пора всевластия тьмы, время зимнего безмолвия, когда врата между Явью и Навью широко распахнуты, и явьё беспрепятственно заглядывает в Навь. Что там в мире мёртвых разглядывает бог Карачун в эту ночь? Одному ему и известно.

     

      Но слышишь, как трещат морозы на улице? Это значит, что пришло "зимнее солнцестояние" — начало нового года, когда дни перестают укорачиваться, а ночи удлинятся. Вот-вот придёт власть деда Мороза. Он выйдет из своего золотого терема, застучит по земле огромным серебряным посохом и прогонит Карачуна на севера непролазные, в те пещеры заветные.

      Зашагает по матушке Земле дед Мороз, а борода у него из инея, волосы скатным жемчугом переливаются, на голове красная меховая шапка, из-под красной шубы шёлкова рубаха проглядывает, на ногах сапожки сафьяновы всеми цветами радуги переливаются. Постучит дедушка Мороз своим посохом по свежему насту, и от стука его побежит, поскачет мелкая изморось тебе на потеху!

      Дед Мороз не любит тех, кто жалуется на стужу, а веселого и здорового крепыша одарит бодростью духа и жарким румянцем. А ещё он покрывает стекла в домах узорами, леденит гладь озер и рек, чтобы можно было по ним кататься, замораживает снежные горки, снеговиков, и радует деток подарками да нарядными зимними праздниками.

      В подчинении у деда Мороза: Морозы-трескуны, которые летом спят и просыпаются с первыми снежинками. Морозы топают по полям, дуют в кулаки, нагоняя стужу и свирепый ветер своим ледяным дыханием. А как пятками топнут, так промёрзлая земля и стволы деревьев начинают потрескивать. Мужик тогда радуется и говорит: «Мороз трещит!»

    А чему радуется? Непонятно.

     

      Дюже не по нутру пришёлся Карачуну такой расклад вещей, особенно теперь, когда он слез с ясна Месяца да уселся на волшебные шары-слёзы. И задумал злой бог неладное!

      В ту пору как раз наступала очередная "последняя ночь Карачуна" двадцать второе декабря. А завтра с утра должен был прийти дед Мороз и прогнать его с Земли-матери вглубь пещер. 

      Но не в этот раз!

    «Власть есть власть, а с власти не слазь!» — решил злыдень и приступил к магическому ритуалу.

      Ох и тяжко Карачуну пришлось: каждый волшебный шар закидывал он на свой горб и выкатывал на поверхность. А Медведи-бураны кликнули братцев медведей на подмогу, и те раскатали шары-слёзы по всему белому свету: полярные медведи — по северным широтам, а чёрно-бурые — по южным.

      Волки-метели тоже старались, они нагнали лис, волков и песцов, которых заставили карябать шары когтями. Без устали пёсьи стаи драли круглый лёд! 

      И вдруг из каждого шара посыпались искры, но не огненные, а ледяные. И заполонили эти холодные белые искры всю землю от края до края. И начала мать сыра Земля замерзать: вся, от севера до юга, пока не замёрзла совсем, превратившись в огромную корку льда. 

      А когда разгорячённое Солнце красное поднялось с утра над землёй, то белые ледяные искры устремились вверх, полетели в самое пекло и прибили огненный жар. Покатилось Солнышко в ужасе колесом, отдавая свой последний свет земле Матери.

      Эх, не понравился такой расклад зловещему Карачуну! Осмотрел он всё кругом десять раз. Доволен остался. Но тут скучно ему стало во льдах бродить, ледяной палицей по чём попало бить, попёрся он обратно на ясен Месяц — качаться да песни дурные горланить:

     

    Жизнь — это марево,

    бери её и умаривай,

    а как замаринуешь,

    так дальше забалуешь!

     

      Проснулся, значит, двадцать третьего декабря дед Мороз в своём золотом тереме, льдами не скованном, не окованном; разогнал своих помощников белок и зайчат по делам домашним, и вышел из терема, чтобы Карачуна прогнать да порядки свои в миру навести. 

      Глядь, а Карачуна нигде нет и мир другой стоит: ни весёлый, ни смурной, а ледяной и печальный, Тоска-плакса  над ним плачет, слёзы свои роняет, и превращаются её слёзы шары волшебные, раскатываясь по свету: дзинь-дзинь-дзинь! 

      И кругом ледяные леса, ледяные дома, ледяные люди и ледяные звери застыли каждый в своей последней позе. Над застывшими в статуях людьми, летают Души-душегубы, хотят выудить человеческий дух из ледяных фигур, но не могут — уж больно толста корка льда, покрывающая тело. Хихикает с ясна Месяца Карачун, глядя на беспомощные попытки Душ-душегубов, уж он то точно знает: нельзя людским душам в несметные полчища собираться — они добреть начнут, друг друга уму разуму учить станут.

      Стоит дед Мороз посреди этого убожища, рассматривает, как по глади льда ледяные искры позёмкой лёгкой ползут, к нему за пазуху заползают, душу вечную щекочут. Рассмеялся старик, тук-тук посохом по людям, а они звенят. Ещё пуще развеселило это дедушку из ума выжившего. И побрёл он по звонкому льду: тук-тук, тук-тук, а в ответ дзинь-дзинь, дзинь-дзинь! Весело! Хохочет.

      Так и потянулись дни мелким пёхом: бродит дед Мороз, тукает по всему, что под посох попадётся и напевает:

     

    Дзень-дзень, бередень,

    бери, бери, бери день

    и мотай на кулак:

    вот так, вот так!

     

      Солнце красное смотреть на это устало свысока. Уж оно и так и этак вертится — пускает и пускает свои слабые лучи то на землю, то в деда Мороза, но всё зря: ни лёд не растопить, ни деда расшевелить! Наконец, догадалось Солнышко, что деда растормошить сможет лишь его внучка Снегурочка.

     

      А внучка Снегурочка в отдельном тереме жила, своей незатейливой молодой жизнью, подальше от отчей опеки родного дедушки. Конечно, у неё был свой волшебный мир и своё зверьё в услужении, которых ни коим образом не задело колдовство Карачуна. Снегурушка была доброй девушкой, но нелюдимой. Дед много раз пытался выдать её замуж за смерда хожего-перехожего да пригожего, но всё зря. Не приживалась она ни в деревне, ни в городе. Поэтому, веселила девка вечная сама себя как могла: каждый день она наряжала ёлки-ели да песни пела:

     

    Плакала Снегурочка

    горькими слезами,

    думала всю жизнь ей

    тёмными лесами

    жить-поживать

    да добро не наживать:

    со зверьём лесным целоваться,

    с медведями злыми обниматься

    во терему высоком

    на севере глубоком.

     

    А её звери ей подпевали:

     

    Ты пожди, царевна, подожди,

    до тебя доходят дожди,

    тебя сладко греют снега,

    и песню споёт пурга.

     

    Приедет к тебе разлюбезный,

    полем прискачет и лесом,

    в терем высокий войдёт

    да с собой далеко увезёт,

    привезёт в родную деревню,

    познакомит с бабами, с селью,

    в работу впряжёт, пойдёшь:

    пашня, посев и рожь!

     

    Чего же ты плачешь, дивчина,

    жизнь на миру — кручина?

    А в лесу одиноко, но праздно.

    Тогда плюнь и устраивай праздник.

     

    После этой строчки Снегурочка всегда улыбалась и кликала всех-всех своих подданных:

     

    Белки, лисицы и волки,

    подбегайте-ка к нашей ёлке

    и выстраивайтесь в хоровод,

    ведь в лесу только жизнь и живёт!

     

      Прибегало зверьё из её подворья и водило вокруг наряженных ёлок хороводы. И так каждый день изо дня в день. Так всё это опостылело Солнцу красному, что оно давно плюнуло во двор Снегурушки и старалось лишний раз о её высок частокол лучи свои не чесать. Но сегодня пришлось: запустило Солнышко один лучик в сердце девичье. Ёкнуло сердечушко у Снегурочки, забеспокоилась она о дедульке любимом, подумала: «Где старый хрыч, что с ним, проснулся ли, чи спит непробудно? А ведь скоро Новый год!»

      — Тебе каждый день «скоро Новый год»! Февраль на дворе, — буркнуло Солнце и беспомощно заморгало.

      Ахнула Снегурушка, бросилась-кинулась в дедов терем, а тот пуст: зверьё по хозяйству хлопочет, новогодние подарки упаковывает — до небес уже куча подарочная достала, но деда то нигде нет. Внучка во двор! И там его нет.

      — Делать нечего, надо в мир идти, деда родного из сугробов вытаскивать! — сказала Снегурочка, взмахнула рукавами-крыльями, оторвалась от земли и полетела. Летит, деда родного везде выглядывает.

      А мир совсем плохой стоит: ни весёлый, ни смурной, а весь льдом покрытый: ледяные леса, ледяные дома, ледяные люди и ледяные звери застыли каждый в своей последней позе. Над застывшими в статуях людьми, летают Души-душегубы, хотят выудить человеческий дух из ледяных фигур, но не могут. И по льду ледяные искры позёмкой лёгкой ползут. Увидела девка с высоты своего деда её живым и здоровым, ходит он меж льдов, озорует: стучит посохом по глыбам-людям, а они звенят: дзинь-дзинь, дзинь-дзинь! Весело старику.

      Нахмурилась внучка, рассердилась даже, подлетела она к своему деду безумному, схватила его за грудки, подняла над землёй, и потрясла пару раз. Высыпались из вечной души деда ледяные волшебные искры, разлетелись в разные стороны и померкли.

      Посмотрел дед Мороз на мирозданьице удивлённым взглядом, ойкнул, крякнул и понял в чём дело. Ну как понял, Солнце красное выпустило свой луч деду в ухо и рассказало ему все подробности приключившегося горя до мелочей. Не стал дед Мороз на ледяную поверхность опускаться, туда где колдовские искры гуляют, и внучке не велел. Полетели они низёхонько над землей и своими волшебными посохами по шарам-слезам стучали, те в воду солёную превращались, в моря текли, моря оттаивали — океаны дыбили, а океаны лёд ломали, оживали, радовались.

      Когда все шары исчезли, дед Мороз и Снегурочка ступили ногами на гладкий лёд и пошли до всего живого и неживого дотрагиваться! Ожил мир, растаял лёд: животина побежала, человек пошёл. Дед Мороз вытащил палицу Карачуна из Природы-угоды и дни на прибыль пошли, а ночи на уменьшение. Зима стала снежной, мягкой, доброй-предоброй, как бабулька твоя родная. 

      Люди в этот год в феврале Новый год отметили. Ай и ладно! С этих пор так и отмечают Новый год два раза в год: по восточному календарю и про западному. А в чём различие этих календарей — никто не знает: один на другой накладывается — уж больно мудрёно получается.

     

     А Скука-плакса поднялась с земли и на ясен Месяц полетела — морить Карачуна своими песнями заунывными:

     

    Спи, мой бог, укрою снежным пледом я тебя,

    Плакса спрячет, Скука у тебя одна.

    Звёзды освещают Месяц-добродей,

    Медведь, Волк, уберегут от злых людей.

     

    Спи, сынок, ты тихо-тихо, на луну

    как вернусь, я снега принесу,

    и весёлую, весёлую пургу!

     

    Моя крошка, не твоя это беда,

    что весь мир давно сошёл с ума,

    лишь медведи чёрные в бору

    роют себе зимнюю нору.

     

    Засыпал Карачун, сидя на ясном Месяце. А Снегурочка выдохнула с облегченьицем и поклялась деду Морозу свои песни печальные да хороводы тягучие забыть, и кинуться-броситься ему в помощь — подарки детям разносить.

     

    Вот и сказке КОНЕЦ. Все зажили своей прежней жизнью: людям — людево, зверям — зверево, деду Морозу — Морозы-трескуны, Снегурке — жениха хорошего, а Карачуну... Ай, тот так и продолжает с ясна Месяца к Земле-матери нырять: дни укорачивать, ночи удлинять, и в декабре праздник себе устраивать с Волками-метелями, Медведями-буранами да с Душами-душегубами.

     

     

    А ты на празднике гуляй, Егорка,

    но помни, ждёт тебя конторка:

    лишнего не ешь, не пей

    и по Снегурке не вздыхай, не жалей!

    myblog 23 дн. назад
  • Как иси на небеси

    жили-были иваси,

    иваси-карасики

    по небу-морю лазили!

     

    И у этих карасей-ивасей

    каждый день другого был чудней:

    ай, расхаживать на длинных хвостах,

    говорить на разных языках

    да на землю смотреть свысока.

     

    Вот такая у них душа!

    Но про эту душу вам скажу:

    мне молчать велели, ни гугу!

     

    А рассказ я поведу о другом:

    жил средь них карась Ивась, он не ртом

    разговоры глупые вёл,

    а мозгами жирными плёл

    паутину думок своих:

    «Вот спущусь на землю, под дых

    дам любому кто ниже меня:

    кто на небе, тот и главный, то есть я!»

     

    Как сказал, так и сделал, свалил

    он с небес на землю, а за ним

    то ли слухи, а то ли молва:

    мол, упал Ивась — разъелся, как свинья!

     

    И летел карась Ивась до земли,

    а вослед ему смеялись караси,

    насмеявшись, разошлись по домам:

    по кучнистым, белым, серым облакам.

     

    А карась упал в ту среду,

    где я, братцы, тотчас умру:

    опустился он на дно глубоких вод.

     

    Глядь, там кружат дружный хоровод

    жирные такие караси,

    а за ними сельдь иваси

    быстрыми хвостами гребёт,

    косяками холёными прёт!

     

    Стало дурно карасю Ивасю:

    «Как же так, я что-то не пойму

    почему карась и ивась

    раздвоились, жизнь не удалась?»

     

    Но не смотрели рыбы на него,

    веселились, плавали, на дно

    опускались и снова всплывали,

    да зачем-то ртом воздух глотали.

     

    Захотелось карасю Ивасю

    тоже глотнуть воздух, он по дну

    своим мощным хвостом пошёл

    и до берега быстро дошёл.

     

    Вышел он на сушу голяком

    да на брюхе по песочку ползком.

    Так добрался он до центра земли —

    до скрипучей деревенской двери.

     

    Постучалась скотинка и вошла,

    а семья в дому не поняла

    чи корова, чи бык перед ней?

    И к столу зовут его: «Смелей!»

     

    А на ужин у них уха

    из карасей, ивасей... Потроха

    затряслись у гостя, он вскипел,

    вылил на пол уху и скорей

    из страшного дома вон!

    Бежал и бубнил: «Это сон!»

     

    И домчался до Ильмень-реки,

    там сидят, рыбачат рыбаки:

    то плотва попадётся, то карась.

    Увидали Ивася, кричат: «Залазь

    поскорее в наше ведро!»

     

    Глядь Ивась, там рыбы полно,

    задыхается она и бьёт хвостом.

    «Не о том мечтал я, не о том!» —

    схватил наш герой то ведро,

    прямо в реку выплеснул его.

     

    И поплыли караси по реке.

    Взбеленились рыбаки, айда ко мне:

    так и так «Иванна, твой Ивась

    нам житья не даёт, эка мразь!

    Унеси его отсель на небеси,

    где гуляют толсты караси,

    жирными боками трясут,

    разговоры ни о чём свои ведут.»

     

    Я вздохнула глубоко и поняла:

    зря с небес Ивася содрала,

    то гордыня была не его —

    моя душенька вселилась в него!

     

    Как же быть? Да надо б душу изымать

    и свою гордыню усмирять.

    Но что станет тогда с Ивасём,

    как же будет он с пустою душой:

    куда пойдёт, зачем и что поймёт,

    может, кинет кого или убьёт?

     

    Так я думала долго, год-другой.

    И решила: надо жить уже самой!

    Вылезла из Ивася я и ушла.

    Села, Азбуку пишу, а сама

    наблюдаю: как там мой карась?

    Рыбаки кричат: «Иванна, слазь,

    уходи из сказки, пошла вон!»

     

    Всё, ушла! Ивась пошёл домой.

    И ведь дом придумал он себе:

    в топком иле сидит на дне

    да глазами пустыми глядит:

    не пройдёт ли мимо бандит?

     

    Тут пришёл бы ему конец,

    да захотел покушать молодец.

    И додумался ведь покинуть дом:

    вылез, по дороженьке побрёл.

     

    А дорога деревенская узка,

    прёт лошадка на него! Глаза

    рыбьи округлились до небес,

    и воскликнул Ивась: «Мне трындец!»

     

    Но протянулась до него рука

    и схватила молодого едока —

    это дед Ходок-туда-сюда

    пригласил в телегу паренька.

     

    И карась смекнул, сообразил:

    разговоры длинны заводил

    о жизни той в заоблачных мирах,

    где караси-иваси в облаках

    на землю глядят свысока:

    дескать, боги мы, такие дела!

     

    Разозлился дедок Ходок,

    слез с телеги, Ивася поволок

    прям в торговые ряды, туда

    где в продаже караси да плотва.

     

    Кинул рыбину на лавку и бегом,

    прыг в свою тележищу. «Пошёл! —

    дёрнул за уздечку коня. —

    Видно, бес попутал меня!»

     

    Огляделся карась Ивась

    и сказал дохлой рыбе: «Ну, здрасть!»

    Не услышали его караси,

    в ряд лежат, в зрачках застыло: «Спаси!»

    Растолкать Ивась пытался друзей.

     

    «Ишь ты, выискался тут добродей! —

    продавец отпихнул Ивася. —

    На убой отправлю; жирный, как свинья!»

     

    Заплохело божьей твари, спрыгнул он

    и до дома нового ползком!

    Как дополз запыхавшись, упал,

    в ил зарылся, отлежался, встал

    и о небушке вспомнил своём:

    «Как же мне вернуться домой?»

     

    Ох, пытался он прыгать и летать!

    Но важну тушу где там оторвать

    от земли, от матери сырой.

     

    Зарылась рыбина в песок с головой

    и сидела там тридцать три дня,

    море сине вспоминала, где плотва,

    караси, иваси живут,

    плавают да песенки поют.

    Захотелось и ему туда:

    «В море братья мои, в море, да!»

     

    И нырнул Ивась в Ильмень реку

    да пошёл на хвосте по дну,

    добрался до устья реки,

    глотнул солёненой воды

    и поплёлся искать своих

    хвостатых, таких родных!

     

    Но куда там! Ведь он ростом с мужика,

    убегает от него плотва,

    караси в друзья не идут,

    а иваси в холодных водах живут.

     

    Тут взмолился карась Ивась:

    «Тётя Инна, с детской Азбуки слазь

    и верни меня, пожалуйста, домой!»

    Ручку бросила я: «Чёрт с тобой!»

     

    Да как дуну в небо! Бог вздохнул,

    он мой замысел сразу смекнул:

    и посыпались с небес караси,

    прямо в море бултыхались их хвосты,

    а размером каждый — с мужика,

    плавники — могучая рука.

    Они застлали море собой!

     

    Что мне делать с такою горой?

    И решила всё пустить на самотёк,

    коль сожрут акулы их, знать, срок истёк!

     

    Но не тут то было, подплыла

    к ним поближе морская свинья

    и зовёт за собой на бережок:

    «Айда бока прогреем, там песок!»

     

    И пошли караси-иваси

    косяком по суше, а хвосты

    закрыли собою весь брег!

    В ужасе крестился человек,

    чайки плакали: «Сожрут нашу жратву

    эти твари, мир идёт ко дну!»

     

    Ан нет, не угадали, мир стоял

    и по швам нисколько не трещал,

    только рыбой пропахло вокруг.

    Вон смотри, и наш шагает друг

    карась Ивась впереди.

    «Он здесь видел всё уже, за ним иди!»

     

    Вот дошли они до центра земли —

    до скрипучей деревенской двери.

    А что было дальше, не скажу,

    лишь на руках, на пальцах покажу.

     

    И до ярмарки тоже добрались,

    с торгашами рыбы расквитались.

    Стал тут думать уездный люд:

    как разбойников изжить иль обмануть?

     

    И зовут они на помощь мужика

    деревенского Ивана Большака.

    Но Большак, он вовсе не гора,

    а всего лишь, как три мужика.

     

    Потёр Иван лобище и смекнул:

    длинны сети рыбацки развернул

    и накинул их на карасей.

    Свистнул мужикам, а те быстрей

    волокут их к центру земли —

    к царской размалёванной двери.

     

    Выходил царь на злато крыльцо,

    чесал пузо, в ус дул, тёр чело

    и решил, что скот нельзя терять,

    приказал их в армию отдать.

     

    Ай, как шили мундиры сорок дней

    швеи, мамки, няньки! И взашей

    гоняли ребят-пострелят,

    приходили те глазеть на солдат.

     

    Вот истёк срок: сто дней, сто ночей.

    Не узнать карасей-ивасей,

    бравые ребята, на подбор,

    сабли востры, головной убор,

    под шеломами морды блестят,

    порубить желают всех подряд!

     

    «Мы готовы сечь, рубить!» Ох, царю

    вложить бы в голову умища суму,

    а не толстые, смешные калачи

    (предупреждали ведь его врачи).

     

    А теперь… Глазища рыбьи глядят

    выстроившись в бесконечный ряд

    и готовы искромсать весь народ.

    Ещё минуты две и вперёд!

     

    В ужасе зовёт царь Большака,

    но пока Иван ходил туда-сюда,

    потоптало наше войско народ

    и уже до Германии прёт!

     

    А в Германии кричат: «Эх, пора

    звать богатыря Большака!»

    Скорописную грамотку пишут

    да почтового голубя кличут,

    и по ветру письмо пускают,

    мол, голубка дорожку знает.

     

    И пока голубка шла туда-сюда,

    на Руси стояла тишина,

    да весёлый рассудком народ,

    нарожал малых деток и вперёд:

    пашем, жнём да снова сеем —

    себя никогда не жалеем!

     

    Вот и Ивану от печки зад открывать неохота:

    «Больно надо спасать кого-то!»

    Пока поднялся, обулся, оделся,

    из дома вышел, осмотрелся,

    караси пол-Европы помяли,

    стеной у Парижа встали

    и уходить не хотят,

    вернуть себя требуют взад:

    то бишь, обратно на небо!

     

    Но во Франции не было

    умных в голодные годы.

    Побежали спрашивать у Природы.

     

    Природа молчала долго,

    потом кивнула на Волгу,

    откуда шагал Большак

    примерно так:

    «Ать-два, левой,

    нам бы с королевой

    хранцузкой породниться —

    на фрейлине жениться!»

     

    Подходит Большак туда,

    куда его не ступала нога,

    а там караси в мундирах

    и бравый Ивась командирах:

    стоят, сыру землю топчут,

    о небесищах ропщут.

     

    И попёрся Иван

    по крестьянским дворам:

    «Нужна машина кидательная

    увеличенная стократено —

    тварей божьих закинуть на небо.

    Плотников сюда треба!»

     

    Прибегали плотники: рубили,

    пилили, строгали, колотили

    и сляпали огромную махину —

    камнеметательную машину.

     

    Как сажали в неё солдатушек

    да забрасывали в небо ребятушек,

    и так до последнего карася!

    Ой, вздохнула мать сыра земля!

     

    А на небе синем иваси

    глотнули своей среды

    и давай расхаживать на длинных хвостах,

    говорить на разных языках

    да на землю смотреть свысока.

    Вот такая у них душа!

     

    Ну, а Ванька в героях ходил,

    так как всей Европе угодил.

    Королев да принцесс целовал,

    милу фрейлину к замужеству звал.

     

    Теперь точно сказке конец.

    Большак ведёт под венец

    девку нерусску, та плачет:

    увезут далеко её, значит,

    а там жизнь, говорят, нелегка —

    у царя больна голова!

     

    Да и на небе не легче,

    ведь господу мозги калечат

    стада карасей-ивасей,

    и нет никого их мудрей!

    myblog 57 дн. назад
  • Как иси на небеси

    жили-были иваси,

    иваси-карасики

    по небу-морю лазили!

     

    И у этих карасей-ивасей

    каждый день другого был чудней:

    ай, расхаживать на длинных хвостах,

    говорить на разных языках

    да на землю смотреть свысока.

     

    Вот такая у них душа!

    Но про эту душу вам скажу:

    мне молчать велели, ни гугу!

     

    А рассказ я поведу о другом:

    жил средь них карась Ивась, он не ртом

    разговоры глупые вёл,

    а мозгами жирными плёл

    паутину думок своих:

    «Вот спущусь на землю, под дых

    дам любому кто ниже меня,

    ведь кто на небе, тот и главный, то есть я.»

     

    Как сказал, так и сделал, свалил

    он с небес на землю, а за ним

    то ли слухи, а то ли молва:

    мол, упал Ивась — разъелся, как свинья!

     

    И летел карась Ивась до земли,

    а вослед ему смеялись караси,

    насмеявшись, разошлись по домам:

    по кучнистым, белым, серым облакам.

     

    А карась упал в ту среду,

    где я, братцы, тотчас и умру:

    опустился он на дно глубоких вод.

     

    Глядь, там кружат дружный хоровод

    жирные такие караси,

    а за ними сельдь иваси

    быстрыми хвостами гребёт,

    косяками огромным идёт!

     

    Стало дурно карасю Ивасю:

    «Как же так, я что-то не пойму

    почему карась и ивась

    раздвоились, жизнь не удалась?»

     

    Но не глядели рыбы на него,

    веселились, плавали, на дно

    опускались да снова всплывали

    и зачем-то ртом воздух глотали.

     

    Захотелось карасю Ивасю

    тоже глотнуть воздух, он по дну

    своим мощным хвостом пошёл

    и до берега быстро дошёл.

     

    Вышел он на сушу голяком

    да на брюхе по песочку ползком.

    Так добрался он до центра земли —

    до скрипучей деревенской двери.

     

    Постучалась скотинка и вошла,

    а семья в дому не поняла

    чи корова, чи бык перед ней?

    И к столу зовут его поскорей.

     

    А на ужин у них уха

    из карасей, ивасей… Потроха

    затряслись у гостя, он вскипел,

    вылил уху и скорей

    из страшного дома вон!

    Бежал и бубнил: «Всё сон!»

     

    Домчался до Ильмень-реки,

    там сидят, рыбачат рыбаки:

    то плотва попадётся, то карась.

    Увидали Ивася, кричат: «Залазь

    поскорее в наше ведро!»

     

    Глядь Ивась, там рыбы полно,

    задыхается она и бьёт хвостом.

    «Не о том мечтал я, не о том!» —

    и схватил герой наш то ведро,

    прямо в реку выплеснул его.

     

    И поплыли караси по реке.

    Взбеленились рыбаки, айда ко мне:

    так и так «Иванна, твой Ивась

    нам житья не даёт, эка мразь!

     

    Унеси его скорей на небеси,

    где гуляют толсты караси,

    жирными боками трясут,

    разговоры ни о чём свои ведут.»

     

    Я вздохнула глубоко и поняла:

    зря с небес карася содрала,

    то гордыня была не его —

    моя душенька вселилась в него!

     

    Как же быть? Да надо душу изымать

    и свою гордыню усмирять.

    Но что станет тогда с карасём,

    как же будет он с душою пустой:

    куда пойдёт, зачем и что поймёт,

    может, кинет кого или убьёт?

     

    Так я думала долго, год-другой.

    И решила: надо жить уже самой!

    Вылезла из Ивася я и ушла.

    Села, Азбуку пишу, а сама

    наблюдаю: как там мой карась?

    Рыбаки кричат: «Иванна, слазь,

    уходи из сказки, пошла вон!»

     

    Всё, ушла! Карась пошёл домой.

    И ведь дом придумал он себе:

    в топком иле сидит, на дне

    да глазами пустыми глядит:

    не пройдёт ли мимо бандит?

    Ну и всё, вроде, сказки конец.

     

    Нет, захотел покушать молодец.

    И додумался ведь он покинуть дом:

    вылез, по дороженьке побрёл.

     

    А дорога деревенская узка,

    прёт лошадка на него! Глаза

    рыбьи округлились до небес,

    и подумал Ивась: «Мне конец!»

     

    Тут с телеги протянулась рука

    и схватила молодого едока —

    это дед Ходок-туда-сюда

    пригласил в телегу сынка.

     

    А карась смекнул, сообразил:

    разговоры длинны заводил

    о жизни той в заоблачных мирах,

    где караси-иваси в облаках

    на землю глядят свысока:

    дескать, боги мы, такие дела!

     

    Разозлился дедок Ходок,

    слез с телеги, Ивася поволок

    прям в торговые ряды, туда

    где в продаже караси и плотва.

     

    Кинул рыбину на лавку и бегом,

    прыг в свою телегу. «Пошёл! —

    за уздечку дёрнул коня. —

    Видно, бес попутал меня!»

     

    Огляделся карась Ивась

    и сказал дохлой рыбе: «Ну, здрасть!»

    Не услышали его караси,

    в ряд лежат, в зрачках застыло: «Спаси!»

    Растолкать Ивась пытался друзей.

     

    «Ишь ты, выискался тут добродей! —

    продавец отпихнул Ивася. —

    На убой отправлю, жирный как свинья!»

     

    Заплохело божьей твари, спрыгнул он

    и до дома нового ползком!

    И дополз. Запыхался, упал,

    в ил зарылся, отлежался, встал

    и о небе вспомнил своём:

    «Как же мне вернуться домой?»

     

    Ох, пытался он прыгать и летать!

    Но толсту тушу где там оторвать

    от земли, от матушки сырой.

     

    Зарылась рыбина в песок с головой

    и сидела там ровно два дня,

    море сине вспоминала, где плотва,

    караси, иваси живут:

    плавают да песенки поют.

    Захотелось и ему туда:

    «В море мои братья, да!»

     

    И нырнул карась Ивась в Ильмень реку

    да пошёл на хвосте по дну,

    добрался он до устья реки,

    глотнул солёной воды

    и поплёлся искать своих,

    хвостатых, таких родных!

     

    Но куда там! Ведь он ростом с мужика,

    убегает от него плотва,

    караси в друзья не идёт,

    а иваси в холодных водах живут.

     

    Тут взмолился карась Ивась:

    «Тётя Инна, с детской Азбуки слазь

    и верни меня, пожалуйста, домой!»

    Оторвалась я от писанины: «Чёрт с тобой!»

     

    Дунула я в небо. Бог вздохнул,

    он мой замысел сразу смекнул:

    и посыпались с небес караси,

    прямо в море бултыхались их хвосты,

    а размером каждый — с мужика,

    плавники, как могучая рука.

    Они море всё застлали собой!

     

    Что мне делать с такою горой?

    И задумалась я на целый день,

    и решила: дальше думу думать лень,

    и пустила всё на самотёк,

    коль сожрут акулы их, знать, срок истёк!

     

    Но не тут то было, подплыла

    к ним поближе морская свинья

    и зовёт за собой на бережок:

    «Айда бока прогреем, там песок!»

     

    И пошли караси-иваси

    косяком по суше, а хвосты

    закрыли собою весь брег!

    В ужасе крестился человек,

    чайки плакали: «Сожрут нашу жратву

    эти твари, мир идёт ко дну!»

     

    Ан нет, не угадали, мир стоял

    и по швам нисколько не трещал,

    только рыбой пропахло вокруг.

    Вон смотри, и наш шагает друг

    карась Ивась впереди.

    «Он здесь видел всё уже, за ним иди!»

     

    Дошли они до центра земли —

    до скрипучей деревенской двери.

    А что было потом, не расскажу,

    лишь на руках, на пальцах покажу.

     

    Вот и до ярмарки карасики добрались,

    с торгашами рыбы расквитались.

    Стал тут думать уездный люд:

    как разбойников изжить иль обмануть?

     

    И зовут они на помощь мужика

    деревенского Ивана Большака.

    Но Большак, он вовсе не гора,

    а всего лишь, как три мужика.

     

    Потёр Иван лобище и смекнул:

    длинны сети рыбацки развернул

    и накинул их на карасей.

    Свистнул мужикам, а те скорей

    поволокли добычу к центру земли —

    к царской размалёванной двери.

     

    Выходил царь на злато крыльцо,

    чесал пузо, в ус дул, тёр чело

    и решил, что скот нельзя терять,

    приказал их в армию забрать.

     

    Ай, как шили мундиры сорок дней

    швеи, мамки, няньки! И взашей

    гоняли отсель маленьких ребят,

    приходили те глазеть на солдат.

     

    Вот истёк срок: сто дней, сто ночей.

    Не узнать карасей-ивасей:

    бравые ребята, на подбор,

    сабли востры, головной убор,

    под шеломами морды блестят,

    порубить желают (могут) всех подряд!

     

    «Мы готовы сечь, топтать!» Эх, царю

    вложить бы в голову умища суму,

    а не толстые, смешные калачи

    (предупреждали ведь его врачи).

     

    А теперь… Глазища рыбьи глядят

    выстроившись в бесконечный ряд

    и готовы искромсать весь народ.

    Ещё минуты две и вперёд!

     

    В ужасе зовёт царь Большака,

    но Иван пока ходил туда-сюда,

    потоптало наше войско народ

    и уже до Германии прёт!

     

    Но с Германии кричат: «Уже пора

    звать богатыря Большака!»

    Скорописную грамотку пишут

    да жирного голубя кличут

    и по ветру письмо пускают,

    мол, голубка дороженьку знает.

     

    А пока голубка шла туда-сюда,

    на Руси стояла тишина,

    да весёлый рассудком народ,

    нарожал малых деток и вперёд:

    пашем, жнём да снова сеем —

    себя никогда не жалеем!

     

    Вот и Ивану от печки зад открывать неохота:

    «Больно надо спасать кого-то!»

    Пока поднялся, обулся, оделся,

    из дома вышел, осмотрелся,

    караси уж пол-Европы помяли,

    стеной у Парижа встали

    и уходить не хотят,

    требуют вернуть их назад:

    то бишь, обратно на небо!

     

    Но во Франции не было

    заумных в голодные годы.

    Побежали спрашивать у Природы.

     

    Природа молчала долго,

    потом кивнула на Волгу,

    откуда шагал Большак

    примерно так:

    «Ать-два, левой,

    нам бы с королевой

    хранцузкой породниться —

    на фрейлине жениться!»

     

    Подходит Большак к границам,

    а там караси в мундирах

    и бравый Ивась командиром:

    стоят, сыру землю топчут,

    о небесищах ропщут.

     

    И пошёл Иван

    по крестьянским дворам:

    «Нужна машина кидательная

    увеличенная стократено —

    окаянных закинуть на небо.

    Плотников сюда треба!»

     

    Прибегали плотники: рубили,

    строгали, пилили, колотили

    и сляпали огромную махину —

    камнеметательную машину.

     

    Как сажали в неё солдатушек

    да забрасывали в небо ребятушек,

    и так до последнего карася!

    Ох, вздохнула мать сыра земля!

     

    А на небе синем иваси

    глотнули с радостью своей среды

    и давай расхаживать на длинных хвостах,

    говорить на разных языках

    да на землю смотреть свысока.

    Вот такая у них душа!

     

    Ну, а Ванька в героях ходил,

    так как всей Европе угодил.

    Королев да принцесс целовал,

    милу фрейлину к замужеству звал.

     

    Теперь уж точно сказке конец.

    Большак ведёт под венец

    девку нерусску, та плачет:

    увезут далеко её, значит,

    а там жизнь, говорят, нелегка —

    у царя больна голова!

     

    Да и на небе не легче,

    там господу мозги калечат

    стада карасей-ивасей,

    ведь нет никого их мудрей!

    myblog 59 дн. назад
  • Ай, не небо разгоралось,

    то Земля наша качалась!

    А ты спи, сынок, и слушай:

    напою тебе я в уши.

     

      А знаешь какая наша Земелька с космоса? Тёмное небо и маленький, круглый шарик, а на нём торчат огромные ели, сосны и дубы! А Русь наша сверху знаешь какая? Блином пушистым на земле лежит, всем ворогам в рот просится. А ещё град у нас есть сладкий-пресладкий, как варенье ежевичное — то старый, добрый Нижний Новгород. Вот поодаль от куполов новгородско-ягодных, и расстелилось зелёное покрывало — то буйный лес, а рядышком оладушек румяный раскинулся — святое озеро Светлояр. Из глади его вод блестят и переливаются златые маковки церквей Большого Китежа, и доносится из глубины глухой звон колоколов. Это целый город под водой живёт. А как он туда попал — слушай дальше.

     

    Глава 1. Левый брег святага озера Светлояр (Старичок-бедовичок — святой старец)

     

    Как на берегу девки сбирали цветочки

    да пускали в воду веночки,

    пели песни всё невесёлые,

    а сами сонные, квёлые.

    А за девками малый Китеж-град:

    ни хорош, ни плох, а так и сяк.

     

      С давней поры мамаевой, с того самого дня, когда злой хан Батый разорил Малый Китеж, а в светлы воды озера Светлояр со всеми церквями да куполами ушёл Большой Китеж, время в Малом Китеже остановилось. Поэтому каждый день тут был Батыевым днём 6759 года. И люди к такому ходу событий мал-по-малу привыкли, они так и говорили: «Старый век провожай, а новый век не сыскивай!»

      Вот в тот самый Батыев день и волоклась по улицам Малого Китежа жалкая лошадёнка, везла телегу с сеном. Извозчик спал, а по обе стороны дороги вяло суетились горожане. Скрипя и охая, телега подъехала к старой, покосившейся хатке, в огороде которой не было даже и намёка на грядки. Лишь посреди двора стояла привязанная к колышку коза с печальными глазами и ощипывала землю под ногами.

      Лошадка фыркнула, остановилась, извозчик проснулся, в сердцах плюнул наземь, скинул козе сено и повернул свою кобылу обратно, а коза неспешно принялась жевать сено.

    А внутри хаты за ветхим столом, среди берестяных свитков, сидел смешной старичок с длинной седой бородой и дописывал свою «Летопись прошлых лет»: «О запустении града Большого Китежа рассказывают отцы, а слышали они от прежних отцов, живших после разорения града и сто лет спустя после нечестивого, безбожного царя Батыя, ибо тот разорил ту землю заузольскую, а сёла да деревни огнём пожёг. С того времени невидим стал святой град Большой Китеж и монастыри его. Сию книгу-летопись написали Мы в год 6759.»

      Старичок поставил гусиным пером жирную точку, подскочил и пустился в пляс. Вприсядку он вывалился на улицу, метнулся к козе и давай её целовать! Коза перестала брезгливо жевать траву, удивлённо посмотрела на хозяина, а тот чуть ли ни душит её от счастья:

    — Написал! Написал я летопись, Марусенька. Узнает! Узнает народ теперича всю правду ту про Китеж-град Великий!

    Коза лишь хрипела: «Отвяжи!»

    — Да, да, родимая! — старик ещё раз поцеловал козу и забыв её отвязать, покатился к городским воротам.

      Маруся с несчастными глазами посмотрела ему вслед, печально вздохнула и продолжила жевать своё сено. А старикашка уже нёсся мимо вялотекущей жизни горожан, его мысли были заняты лишь тем, как потомки воспримут его «Летопись прошлых лет». Граждане же, завидев старичка, неспешно кланялись иль испуганно крестились, а то и вовсе брезгливо плевались и говорили друг другу:

    — Глянь-ка, наш святой старец куды-то лапти навострил!

    — Дурно пахнет така святость!

    — Уж прапрадеды наши усе поздыхали, што ещё при ём родились!

      Но старичок, не замечая их лепет, выбежал за пределы города и поспешил к святому озеру Светлояр. А у озера кипела своя особенная, неспешная жизнь: малокитежские девки собирали на полянках цветочки, плели веночки и пускали их в воду. И так каждый день, из века в век. Парни ждали, ждали, когда все лютики на полянках закончатся, даже пытались их косить косой, но всё зря, вырастают проклятые снова и всё тут! Ну и ушли парни к вдовым бабам. А девки всё пускали и пускали свои венки, да песни горланили, те что и ни к месту и ни ко времени:

     

    «Не дарите мне цветов, не дарите.

    В поле нет их милей, не сорвите!

    На лужайку опущусь я вся в белом —

    разукрашусь до ног цветом смелым:

    красная на груди алеет роза,

    на спине капризнейшая мимоза,

    на рукавчике сирень смешная,

    а на подоле астрища злая!

    Я веночек сотку из ромашек.

    А знаете, ведь нету краше

    жёлтого, жёлтого одувана

    и пуха его белого. Ивану

    я рубаху разошью васильками:

    бегай, бегай, Иваша, за нами!

    Беги, беги, Иван, не споткнись —

    во всех баб за раз не влюбись,

    а влюбись в меня скорей, Иваша;

    разве зря я, швея-вышиваша,

    васильки тебе вышивала,

    да на подоле астрища злая

    просто так ко мне прицепилась?

    И зачем в дурака я влюбилась?

    А цветов мне не надо ваших!

    Я сама швея-вышиваша!»

     

      Во-во! Все Иваши в округе пытались им втолковать, что и вышивать то девки разучились. Но те их не слушали: рвали свои цветы и пели, рвали и пели, рвали и пели... Бог на небе и тот махнул рукой на девок: «Ну и чёрт с ними, пущай балуются!»

    Но вернёмся к бурным эмоциям нашего старичка: залез он в святую воду по пояс и плачет от счастья. Девки, как ни странно, заметили святого старца: бросили, наконец, своё ни на минуту не прерывающееся занятие, пошли пешком по воде, окружили дедушку хороводом и снова запели:

     

    «Старичок-бедовичок,

    он спасти Мал Китеж смог!

    Старичок-бедовичок,

    ты спасти Мал Китеж смог!»

     

      Устав водить хоровод, девки вышли из воды, не замочив даже подол у платьев и расселись на бережку:

    — Дедушка святой старец, расскажи нам про Большой Китеж-град!

      Старичок-бедовичок вылез из воды, выжал свои портки, лёг на траву-мураву и затянул свой рассказ, который рассказывал не менее тыщи раз:

    — Помнитца, было это в годину 6759...

      И тут дед захрапел, а девки в грусти и печали разошлись собирать полевые цветочки да кидать в воду веночки.

     

     

     

    Глава 2. Правый брег святага озера Светлояр (Старичок-бедовичок — молодой крестьянин-шут)

     

     

      А мы перенесёмся на другой бережочек святого озера Светлояр, в прошлое, на несколько веков назад. На сколько — точно не скажу, сама не помню, но стоял всё тот же 6759 год. Где-то в сторонке возвышался чудесный город Большой Китеж, а на бережку девушки пускали в воду венки и пели:

     

    «Ой ты, бог всех миров,

    всех церквей и городов,

    защити и обогрей,

    отведи врагов, зверей,

    нечисть тоже уведи

    да во дальние земли!»

     

      Бог на небе умилённо слушал девичью песню, улыбался и ласково уводил большекитежских парнй подальше от девушек, в лес за грибами.

      А я отведу вас в Большой Китеж. Какой же это был красивый град с шумными улицами, золотыми церквями, нарядными торговыми площадями, где торговали купцы, плясали скоморохи, попы венчали и отпевали, а крестьяне пахали да сеяли. Весёлый такой городище, богатый. Одна беда — не защищён, не укреплён, да и не вооружён! Но людям думать о том нет причины: знай, работай себе да гуляй, отдыхай!

      Но бог он всё видит, он заботливый. Пришёл день и у доброй матери Амелфии Несказанной народилось дитятко богатырское, личиком аки солнце ясное, а на третий день жизни ростом он был, как семилеточка. Ходили люди дивиться на младенца невиданного, головами качали, говорили:

    — Добрый мир при нём будет, добрый!

      Так и назвали богатыря Добромиром. Рос Добромир не по дням, а по часам, не успела луна обновиться, как он в совершеннолетие вошёл, наукам разным обучился: письму да чтению. И науки те впрок ему пошли. Начитавшись о подвигах небывалых русских сильных могучих богатырей, заскучала наша детинка, затосковала: сидит в светлице своей средь старых книг, читает да тоскует, подперев щёку кулаком.

      Вдруг раскрытая книга выпустила из себя блеклый свет и жалобно потухла, ну а потом и говорит: 

     

    «Добромиру дома сидеть было плохо,

    о «Вавиле и Скоморохах»

    читать уже надоело!»

     

      Добромир удивился на чудо такое, но всё же ответил волшебной книге:

     

    «Не наше бы это дело

    махать кулаками без толку.

    Но если только…

    на рать, пока не умолкнет!»

     

      Захлопнул Добромир в сердцах волшебную книгу и поплёлся во двор колоть дрова. А книжица вдруг ярко осветилась и из неё вырывались наружу три призрачных, волшебных Богатыря на удалых конях! Стали богатыри биться в окошко, створки открылись-распахнулись, Выскочили могучие воины во двор, встали подле Добромира да как гаркнут зычными голосами:

     

    «Выйдем, мечами помашем,

    домой поедем с поклажей:

    копий наберём браных,

    одёж поснимаем тканных

    с убиенной нами дружины.»

    «Хошь и тебе половину!»

    «Дома тебе не сидится?

    Не сидится, бери дубину!

    И про тебя напишут былину.»

     

      Добромир понял, что эти богатыри лишь духи и все их слова — пустомельство. Отмахнулся от них детинка и продолжил рубить дрова. Богатыри же, потоптавшись немножко во дворе, ускакали на небо, а там и сгинули. Добромир, глядя на них, конечно расстроился, воткнул топор в чурку и пошёл домой, но не в свою светлицу, а прямо в горницу матушки своей Амелфии Несказанной.

     

      Матушка в тот вечор сидела у печки, вышивала портрет любимого сына и что-то тихонько мурлыкала себе под нос. Добромир кинулся ей в ноги:

    — Милая моя матушка Амелфия Несказанная, не к лицу мне, добру молодцу, взаперти сидеть в светлой горнице, на бел свет глядеть сквозь письмена заветные! Хочу я всяким военным наукам обучаться, удалью молодецкой хвастаться, своей силе сильной применение иметь!

      Вздохнула добрая матерь, отложила в сторону своё рукоделие и сына жалеючи, спровадилась за советом в палаты белокаменны, к городскому главе — посаднику княжьему Евлампию Златовичу.

      А Евлампий Златович в ту пору был занят работой наиважнейшей, в просторных подвалах пересчитывал богатство города Большого Китежа: сундуки со златом да драгоценностями. Рядом с ним толкались ключник и старший советник, которые так и старались сбить со счёту городского главу да звали чай пить с пряниками сладкими. Тут вбегает к ним, запыхавшись, немой служка и жестами зовёт посадничка наверх, в палаты белокаменны. Евлампий Златович расстроился, что его оторвали от дел научных; и ругая всё на свете, а также самого себя за жалость к немому служке, поволок своих подданных в палаты. А в палатах томилась в ожидании Амфелия Несказанная. Завидев посадника, она кланялась низко, челом била, речь держала:

    — Гой еси, отец ты наш Евлампий Златович, не вели со двора гнать, вели слово молвить за чадо своё ненаглядное, младого Добромира, единственного богатыря во всём великом граде Китеже. Нунь стал свет ему не мил без дела ратного! Отправь-ка ты его на год-другой в стольный Киев-град, на заставушку богатырскую, военному делу обучаться, к тем богатырям воеводушкам, что на весь честной мир славятся подвигами своими да делами ратными!

      Евлампий Златович, нахмурился и опять расстроился:

    — Иди, иди до дому, матушка! А мы тут будем думу думати как из такой заковырки нам всем повыползти.

      Взял Евлампий за плечи белые Амелфию и бережно выпроводил её из терема. Та пошла, а он ещё долго смотрел ей в спину:

    — Эх, неохота единственную силу-силушку в чужие края отпускать. Ой да переманят Добромира богатыри киевские к себе в дружинушку! Жди-пожди, ищи-свищи его опосля. Пропадай святой град без защитушки!

    Вздохнул посадник тяжко, за ним следом вздохнули советник и ключник. Лишь немой служка мычал и жестами показывал на голубятню, где гулили почтовые голуби, крылышками махали да в дорогу просились.

      Евлампий Златович, наконец, догадался:

    — А и то верно, пошлю-ка я грамотку скорописчую на заставушку в стольный Киев град, к богатырям тем киевским. Пущай сюда сами идут да научают нашего Добромира делам воинским!

      Зашёл посадник в терем и приказал писарю Яшке писать сию просьбу великую. Яшка сел за работу. А пока писарь писал, Евлампий Златович смотрел в окошечко: наблюдал как немой служка бегал по двору, пытаясь отловить самую жирную голубку. Советник с ключником умно кивали головами.

      А как грамотка была написана, немой служка привязал её к жирной голубице и со свистом отправил почту в Киев, на заставушку богатырскую. Облегчённо перекрестясь, Евлампий Златович и его свита, попёрлись в терем чай пить да ужинать.

     

      И полетела голубица по бескрайним просторам матушки Руси: мимо озера Светлояр, мимо Малого Китежа, мимо старого Нижнего Новгорода, мимо златоглавой Москвы и славного града Чернигова. Вон и Киев-град виднеется, а пред ним застава богатырская. А на заставе богатыри сидят, завтракают пшённой кашей, балагурят. Подлетела голубица к самому толстому богатырю и уселась ему на шелом. Не шелохнулся богатырь Илья Муромец, не почувствовал незваную гостьюшку на голове своей могучей. Зато Алёша Попович заприметил неладное на шеломе у Ильи Муромца и давай реготать, яки конь:

    — Чи Илья сидит передо мной, чи голубятня? Не пойму никак! А чё наша дружинушка зрит-видат?

      Обернулись дружиннички на своего воеводу и давай хохотать что есть мочи! Тут поднялся Микула Селянович на ножки резвые и огромной ручищей аккуратно снял голубку с шелома Ильи Муромца, отвязал он грамотку скорописчию и прочитал как смог: «Гой еси, добрыя витязи, сильныя могучия русския богатыри киевские! Нунь привет вам шлёт посадник княжий Евлампий Златович из святого града Велика Китежа. А дело у нас до вас сурьёзное. Народился в Велик Китеже богатырь Добромир нам на помочь, граду на защитушку. Но одна бяда приколупалася: не обучен он делу ратому, бой-оборну вести не можитя. Приходите до нас. Обучайте Добромирушку наукам воинским. Хлеб, соль — наши, сундук злата — ваши. А как добратися до нас: голубка вас и сопровадит. Челом бьём да низко кланяемся.»

      Стали богатыри решать: кого на выручку спровадить? Кинули жребий, тот пал на Добрыню Никитича. Поднялся тут Илья Муромец, похлопал по плечу младого Балдака Борисьевича, от роду семилетнего, да и говорит:

    — Ну, дабы Добрыня зазря времени не терял, а зараз обоих воинов обучил, отплавляйся-ка и ты, сынок, в дорогу дальнюю!

      Что ж, служба не нужда, а куда поманит, туда и нога. Сели Добрыня Никитич и Балдак Борисьевич на своих верных боевых коней, и поскакали, быстры реченьки перепрыгивая, темны леса промеж ног пуская: мимо славного города Чернигова, мимо златоглавой Москвы, мимо старого Нижнего Новгорода да Малого Китеж-града. Голубка впереди летит, путь указывает.

      Вот и озеро Светлояр виднеется, блином на сырой земле лежит, гладкими водами колыхается, голубой рябью на красном солнышке поблёскивает. Рядом град стоит Большой Китеж, златыми куполами церквей глаза слепит, а на рясных площадях ярмарочные гуляния идут: люд честной гудит, торгуется, ряженые скоморохи народ забавляют, игрушки Петрушки детишек развлекают.

     

      Приземлились наши путники (с небес на землю) на самой широкой площади, прямо в телеги с товаром плюхнулись. Народ врассыпную.

    — Велканы-буяны! — кричат. — Великаны-буяны! Сзывайте войско охранное, бегите за городской головою!

      Кинулись, бросились горожане, а войска охранного то и нет. Стучатся они к Евлампию Златовичу большущей кучей, тот выходит из терема на крыльцо, в ус дует, квасу пьёт да думу думает. А как подумал, так и догадался в чём дело. Покряхтел и люд честной успокоил:

    — Похоже, что энто засланцы к нам прибыли, богатыри киевские, научать нашего Добромирушку вести бои оборонные, свят град от ворогов защищать!

    — У-у-у! Да ладно те! Дык как же нам прокормить тако громадное убожище: усех у троих, в общем? — возмутился народ.

    — Ну как-нибудь, — развёл руками посадник. — Чай казна то не пуста!

      Народ остыл-отошёл и кумекать поплёлся, как богатырей прокормить. А немой служка понёсся к дому Добромира и постучался в окошечко. Вышел богатырь на крылечко, а служка жестами стал объяснять ему что в граде чудном происходит. На удивленьице Добромир сразу понял служку и поспешил к воеводушкам! Вот уж они втроём обнимались, целовались, братьями назваными нарекались. И отдохнув, поспав, на пирах почёстных погуляв, пошли богатыри битися, дратися — ратное дело постигать.

      Год богатыри бились, другой махались, а на третий год поединками супротивными забавлялись. Народ кормит, поит великанов, крестьяне с ненавистными харями им харчи подносят. На третий год народ не выдержал, зароптал. Припёрлись мужики к терему Евлампия Златовича, столпились кучкой виноватой: кричат, свистят, зовут посадника переговоры вести, крепкий ответ держать. Вышел на крыльцо посадник княжий, пузо почесал да спрашивает:

    — Чего вам надобно, братцы?

    — Царь наш батюшка, устали мы сирые, ждать, когда все эти поединки проклятущие позакончатся. Ведь вино богатыри хлебают бочками, мёд едают кадками, гусей в рот кладут целиком, глотают их не жуя, а хлебов в один присест сметают по два пуда!

      Тут из толпы выходит с горделивой осанкой Мужичок-бедовичок в крестьянкой одежде да в скоморошьем колпаке. Подходит он к Евлампию и приказывает:

     

    Не желают боле

    крестьяне такой доли.

    Отправляй, царь батюшка,

    всех троих в обратушку!

     

      Посадник покраснел от злости на наглость такую. Разозлился и бог на небе: нагнал туману — ничего не видать!

      Говорит Евлампий Златович грозно:

    — Гыть, проклятый отседова! Ни одной доброй вести не принёс ты мне за всю свою жизнь горемышную. Пошёл вон из града, с глаз моих долой! Иди-ка ты… а в малый Китеж-град, там и шляйся, ищи-свищи себе позорище на буйну, глупу голову!

      Схватили Мужичка-бедовичка два дворовых мужика и поволокли его к воротам городским. Народ притих, стал потихоньку расходиться по домам.

    Вытолкали бедовичка из Большого Китежа, и побрёл он житья-бытья просить в Малый Китеж-град. А как ворота Малого Китежа за ним захлопнулись, так тут же в Большом Китеже маковки на церквях посерели и померкли. Тёр их тряпкой игумен Апанасий, тёр да всё без толку, маковки так блеклыми и остались. Развели руками монахи, да и разбрелись по своим кельям, чертовщину с опаскою проклиная.

      Застала тёмна ночушка Евлампия Златовича в раздумьях тяжких. Сел он на кроватушку в ночной рубашечке да сам с собой беседы ведёт:

    — Нет, оно то оно — оно, мужик стонет, но пашет. А и мужика, как ни крути, жалко. Но опять же, казна городская пустеет.

      Вдруг ставенки от ветра распахиваются и в окошечко влетела Белая баба, опустилась она на пол, подплыла к посадничку княжьему, села рядышком, заглянула ласково в его очи ясные, взяла его белы рученьки в свои руки белые и слово молвит мудрёное:

    — Погодь, не спеши, милый князь, не решай сумбурно судьбу народную. Не пущай богатырей в родну сторонушку. Я пришла за ними, яки смертушка, як воля-волюшка. Коль оставишь их при себе ещё на год-другой, то отойдут они со мной в мир иной на бытие вечное, нечеловечное. А коль отправишь их взад на заставушку, так и не видать тебе большого Китежа: сбягёшь вослед за Мужиком-бедовиком ты в малый град да там и сгинешь навеки! — сказала это Белая баба и исчезла.

      Испужался Евлампий Златович, пробомотал:

    — Нежить треклятая!

       Опустившись на коленочки, пополз он в красный угол к святой иконочке, челом побил, перекрестится ровно дюжину раз и пополз обратно. Залез, кряхтя, на кровать и уснул в муках тяжких на перине мягкой, под одеялом пуховым.

      А наутро встал, издал указ:

     

    «С Добрыни и Балдака слазь!

    Велено кормить, кормите.

    И это... боле не робщите!»

     

      Выслушали мужики приказ боярский внимательно, да и разошлись по полям, по огородам: сеять, жать, скотину пасти, богатырям еду возить подводами.

      Проходит год, проходит другой в крестьянских муках тяжких. А ироды былинные на выдумки спорые, принудили они народец китежский не токо себя кормить, но ещё и заставушки богатырские недалече у стен городских поставить. Сами же забавлялись в боях потешных, перекрёстных. Добрыня Никитич ковал в кузнице мечи, раздавал их горожанам, те их в руки брать отказывались.

    — Да господь нам и без того завсегда поможет! — отвечали миряне и расходились по своим делам.

      Вот и лежали мечи унылой горкой, даже дети к ним подойти боялись. И Добрыня Никитич не выдержал, нахмурил брови, расправил плечи, да и разразился грозной речью:

    — На Русь печальную насмотрелся я, да с такой горечью, что не утешился. Сколько ж ворогом народу топтано, и не счесть уже даже господу! На своём веку нагляделся я на самых на дурных дуралеев, но таких, как вы, по всей сырой земле ни сыскать, ни отыскать, ни умом не понять!

      Балдак Борсьевич ему поддакивал:

    — Да уж, чудной народец, блаженный: разумом как дитя, а мыслями где-то там, в сторонке. Лишь Евлампий Златович и Добромир понятие имеют. Ну им и положено по чину да по званию.

      Вдруг откуда ни возьмись, туча чёрная налетела, полил дождь. Попрятались все от ливня в домах да спать легли. А на заставушке богатырской остался нести караул сам Добромирушка, он всё вдаль глядел да под нос бубнил песнь народную:

     

    «Мы душою не свербели,

    мы зубами не скрипели,

    и уста не сжимали,

    да глаза не смыкали,

    караулили,

    не за зайцами смотрели, не за гулями,

    мы врага-вражину высматривали,

    да коней и кобыл выглядывали:

    не идут ли враги, не скачут,

    копья, стрелы за спинами прячут,

    не чернеет ли поле далече?

    Так и стоим, глаза наши — свечи.

    Караул, караул, караулит:

    не на зайцев глядит, не на гулей,

    а чёрных ворогов примечает

    и первой кровью (своею) встречает.»

     

      Тут с восточной стороночки, по сырой земле в чистом полюшке, заклубилась туча чёрная не от воронов, а от силы несметной Батыевой!

      Это в ту пору тяжкую прознал злой хан Батый о златых куполах церквей в граде великом Китеже, и послал он в Малый Китеж своих воинов всё покрепче разузнать. Гонцы возвратившись, докладывали: дескать, богатств у Большом Китеже немерено, но укреплён злат град заставушкой, в которой три сильных русских могучих богатыря службу несут, в чисто поле зорко глядят. Пообещал тогда Батый трёх богатырей на одну ладошку положить, а другой прихлопнуть, как мух. И повел он на Большой Китеж огромное войско.

      Едва заприметил Добромир силу ханскую несметную, полез в суму и достал оттуда заранее заготовленную грамотку:

     

    «Тянет рать Батый сюда,

    закрывай ворота

    держи оборону,

    коль не хочешь полону!»

     

      Поглядел он на крышу заставушки, а там почтовые голуби отдыхают, ждут своего часа заветного. Нащупал богатырь средь них самую жирную голубку, привязал к ней записочку и пустил птаху в сторону Большого Китежа. Полетела голубка в город, а наш воин приготовился выпустить во вражье войско кучу стрел.

      Прилетела голубка прямо в руки дремавшему Добрыне Никитичу. Развернул Добрынюшка записочку, прочёл её, рассвирепел и как закричит зычным голосом, да так громко, что весь град задрожал, а колокола в церквях зазвенели, забили тревожно!

    И вскочил на резвы ноженьки Балдак Борисьевич, прибежал к Добрыне скорёхонко. Нацепили они на себя шеломы, латушки, брали щиты крепкие, мечи булатные, стрелы вострые, садились на добрых коней и скакали Добромиру на подмогушку.

      А магольское войско уж близёхонько. Кидал Добромир в злобных ворогов стрелу за стрелою. Эх, мечи да щитушкы лежали рядом горкой гнетущей, одинокой.

      Завидел Добромир подмогушку, закричал зычным голосом:

    — Хватайте, братушки, мечи да щитушки! И вон отседова скорей несите их, дабы вражине сё не досталося!

      Схватили Добрыня и Балдак щиты да мечи русския, поскакали с поклажей в обратушку.

    А войско Батыево всё ближе. Добромир взял меч, щит в руки крепкия, взобрался на кобылку и понёсся навстречу ворогу.

      Ой, как бился Добромир, силу чёрную раскидывал: махнёт налево — улица, махнёт направо — переулочек, а как прямо взмахнёт, так дорожка прямоезжая из тел магольских выстилается. Но силы меньше не стало: всё прибывала и прибывала треклятая! Взяли вороги в окружную богатыря русского... Весь утыканный стрелами, упал воин замертво, с кобылы наземь.

      Лежит мёртв наш Добромирушка. Душа его открывает глазки серые и видит, как бегут лошадки белые по небу синему. И явилась ему баба Белая, да такая красивая, что глаз не отвести. Хохочет она и манит, манит за собой дитятку богатырскую:

     

    «Павши замертво, не ходи гулять,

    тебе мёртвому не примять, обнять

    зелену траву — ту ковылушку.

    Не смотри с небес на кобылушку

    ты ни ласково, ни со злобою,

    не простит тебя конь убогого.»

     

      И встал Добромир, и пошёл Добромир за нею следом, окликнув кобылу свою верную, но та фыркнула, махнула головой, да и осталась тело хозяина оплакивать, манголок в разные стороны раскидывать.

      А со стороны городских ворот уже скакали Добрыня Никитич и Балдак Борисьевич. Батыево войско бросило мёртвого Добромира и к ним попёрло! Завязался неравный бой.

    Но войско ханское не остановить! Взяли они в кольцо Большой Китеж-град и выпустили в городскую стену град стрел горящих. То тут, то там заполыхал огонь.

    Забегал Евлампий Златович по городу, пытаясь раздать людям щиты и мечи. Звонари забили во все колокола! А народ выстроился у городских ворот плотной безоружной стеной, молился и песни пел:

     

    «Золотые жернова не мерещатся,

    наши крепости в огне плещутся.

    А доплещутся, восстанут замертво.

    Не впервой уж нам рождаться заново!

    Ой святая Русь — то проста земля,

    хороша не хороша, а огнём пошла!»

    Подпевал глупым людям посадник княжеский:

    «Ой святая Русь — то проста земля,

    хороша не хороша, но с мечом нужна!»

     

      Вдруг небо тучей застлало, а солнце красное к закату пошло, плохо видеть стали наши богатыри (те что не молились, а в бою ратном бились). Но одолела их сила чёрная, упали, лежат два воина, не шелохнутся, калёны стрелы из груди торчат. А над ними баба Белая летает, усмехается, чарами полонит, с земли-матушки поднимает: уводит вдаль не на посмешище, а в легенды те, что до сих пор поём. Пошли пешком Добрыня с Балдаком на небеса и уже с небес пытались рассмотреть, что же там делают жители славного города Большого Китежа?

      И говорит Балдак:

    — Эх, народ молится, ему всё по боку! Блаженный тот народ, что с него взять ужо?

      Добрыня ж образумить народ пытается:

    — Эге-гей, где же ваши дубинушки, мечи булатные да копья вострые? Лежат защитнички, истёкши кровушкой, и больше помочи вам ждати нечега.

      Войско Батыево уже близёхонько, и стрелы вострые пускали в крепости. Народ молился и пел всё громче!

      Но тут воды озера Светлояр всколыхнулись.

     

    Вдруг накрыло покрывалом

    то ли белым, то ли алым:

    Светлояр с брегов ушёл —

    Китеж под воду вошёл,

    а трезвон колоколов

    лишил магола дара слов.

     

      Город Большой Китеж медленно погрузился под воду. Онемело вражье войско, приужахнулось и врассыпную: в леса, в болота кинулись, там их и смерть нашла.

      А святой Китеж зажил своей прежней жизнью, только уже под водой: купцы торговали, скоморохи плясали, крестьяне сеяли да жали, попы венчали, отпевали, а Евлампий Златович за всеми зорко следил, указы всяки разные подписывал, баловней на кол пытался сажать, но не получалось что-то. Говорили… нет, ничего не говорили, больше молчали — трудности в воде с разговорами.

      Только матерь безутешная Амелфия Несказанная всё слёзы лила по сыну убиенному богатырю русскому Добромиру Китежскому:

     

    «Вот и я скоро сгину.

    Ну что же вы горе-мужчины,

    не плачете по сотоварищам мёртвым?

    Они рядком стоят плотным

    на небушке синем-синем,

    и их доспехи горят красивым

    ярким солнечным светом!

    Оттуда Добрыня с приветом,

    Вавила и Скоморохи.

    И тебе, Добромир, неплохо

    стоится там в общем строю.

    Сынок, я к тебе приду!»

     

      И наплакала она целый святой источник Кибелек, который до сих пор из-под земли бьёт.

    Поди-ка, умойся в нём, авось грехи со своей хари и отмоешь.

     

    Глава 3. Левый берег озера Светлояр (Старичок-бедовичок — святой старец)

     

    А мы вернёмся к нашему чудо-рассказчику Старичку-бедовичку, который спит в окружении девок, плетущих венки.

      Вот каркнул ворон на ветке, Старичок-бедовичок проснулся и продолжил свой рассказ:

    — Бился я, значит, махался с тремя сильными русскими могучими богатырями. А как разбили мы вражье войско в пух и прах, так Большой Китеж и ушёл под воду на житё долгое, подальше от мира бренного, войнами проклятого. А богатыри со мною побратавшись, ускакали в свой Киев-град. Опосля и я отправился жить в Малый Китеж.

    Девки дослушали рассказ Старичка-бедовичка, захлопали в ладоши, подняли его на руках и начали раскачивать — веселиться.

      Бог на небе слегка нахмурился и напомнил бедовичку о том, как всё было на самом деле.


    Глава 4. Правый брег святага озера Светлояр (Старичок-бедовичок — молодой крестьянин-шут)

     

     История закончилась, конечно же, по другому.

    Большой Китеж ушёл под воду, но торжественный звон колоколов ещё долго доносился из воды. Последние монголки помирали в лесах новгородских, а Мужичок-бедовичок бегал по брегу озера, заглядывал то в гладь воды, то разглядывал следы недавнего побоища.

      Побежал он в Малый Китеж-град рассказывать о том, что была бой-битва неравная, и случилось чудо чудное — его родное городище ушло под воду жить, да надо бы пойти и захоронить богатырей. Но малокитежцы в ответ лишь хохотали и крутили пальцем у виска. Каждый занимался своим делом и в бредовые идеи местного дурачка не верили.

    Пришлось нашему дурачку в одиночку хоронить русских воинов и мёртвых монголок. Поставил он над могилами богатырей большие деревянные кресты и поплёлся в Малый Китеж-град.

      Заскучал с той поры Мужичок-бедовичок, словно надломилось у него внутри что-то: то ли о жизни своей никчемной жалел, то ли о всеобщих несправедливостях задумался...

    Пошёл он как-то раз на рынок: идёт мимо молочного ряда, и очень захотелось ему молочка. Подумал, покумекал и решил не тратиться на кружку молока, ведь работать то бедовик не очень охоч, а взял да и купил козочку дойную. Ой да красивую какую: белую, лохматенькую, с чёрной полоской на спине. Поволок её домой, не нарадуется:

    — Ну вот, Марусенька, будет у нас теперь дома молочко!

      Поплелась за ним козочка, а сама хитро улыбалась, и из глаз её выскакивала дьявольская искра.

      Привёл бедовичок козу к своей хатке, вбил колышек в землю, привязал к нему Марусю, принёс ведро и давай её доить. Надоил ведёрко, испил молочка, а когда пил, светилось оно синим волшебным сиянием.

      И тут у Мужичка-бедовичка в башке перемкнуло что-то. Поскакал он в буйный лес, надрал с берёзок бересты, затем на рынок — купить писарских чернил, да у гуся выдрать большое перо. И домой! Уселся описывать свои лживые подвиги: хихикает, лоб трёт, мудру голову напрягает.

      Бог на небе, глядя на то, рассердился. Попытался он остановить бедовика, но не смог. И придумал другую безделку: остановил в Малом Китеже время, то бишь всех малокитежцев наказал. За что? Да за всё!

      С той поры он так и жили: люди рождались, умирали... Но всё что ни происходило, то происходило всё в один и тот же год 6759. Лишь один Мужичок-бедовичок не умирал, просто старел потихоньку. Видимо, Белая баба-смерть нос от него воротила. Может, к богатырям не хотела подпускать, а может, ещё по какой причине. Вот и остался на всю округу один сказитель — наш Старичок-бедовичок. И люди ему верили, верили. А что ещё им, людям, оставалось делать?

     

    Баю-бай, Егорка,

    неплохая долька

    и тебя поджидает:

    вишь, коза моргает...

     

    myblog 59 дн. назад
  • Ай, не небо разгоралось,

    то Земля наша качалась!

    А ты спи, сынок, и слушай:

    напою тебе я в уши.

     

      А знаешь какая наша Земелька с космоса? Тёмное небо и маленький, круглый шарик, а на нём торчат огромные ели, сосны и дубы! А Русь наша сверху знаешь какая? Блином пушистым на земле лежит, всем ворогам в рот просится. А ещё град у нас есть сладкий-пресладкий, как варенье ежевичное — то старый, добрый Нижний Новгород. Вот поодаль от куполов новгородско-ягодных, и расстелилось зелёное покрывало — то буйный лес, а рядышком оладушек румяный раскинулся — святое озеро Светлояр. Из глади его вод блестят и переливаются златые маковки церквей Большого Китежа, и доносится из глубины глухой звон колоколов. Это целый город под водой живёт. А как он туда попал — слушай дальше.

     

     

     

    Глава 1. Левый брег святага озера Светлояр (Старичок-бедовичок — святой старец)

     

     

    Как на берегу девки сбирали цветочки

    да пускали в воду веночки,

    пели песни всё невесёлые,

    а сами сонные, квёлые.

    А за девками малый Китеж-град:

    ни хорош, ни плох, а так и сяк.

     

      С давней поры мамаевой, с того самого дня, когда злой хан Батый разорил Малый Китеж, а в светлы воды озера Светлояр со всеми церквями да куполами ушёл Большой Китеж, время в Малом Китеже остановилось. Поэтому каждый день тут был Батыевым днём 6759 года. И люди к такому ходу событий мал-по-малу привыкли, они так и говорили: «Старый век провожай, а новый век не сыскивай!»

      Вот в тот самый Батыев день и волоклась по улицам Малого Китежа жалкая лошадёнка, везла телегу с сеном. Извозчик спал, а по обе стороны дороги вяло суетились горожане. Скрипя и охая, телега подъехала к старой, покосившейся хатке, в огороде которой не было даже и намёка на грядки. Лишь посреди двора стояла привязанная к колышку коза с печальными глазами и ощипывала землю под ногами.

      Лошадка фыркнула, остановилась, извозчик проснулся, в сердцах плюнул наземь, скинул козе сено и повернул свою кобылу обратно, а коза неспешно принялась жевать сено.

    А внутри хаты за ветхим столом, среди берестяных свитков, сидел смешной старичок с длинной седой бородой и дописывал свою «Летопись прошлых лет»: «О запустении града Большого Китежа рассказывают отцы, а слышали они от прежних отцов, живших после разорения града и сто лет спустя после нечестивого, безбожного царя Батыя, ибо тот разорил ту землю заузольскую, а сёла да деревни огнём пожёг. С того времени невидим стал святой град Большой Китеж и монастыри его. Сию книгу-летопись написали Мы в год 6759.»

      Старичок поставил гусиным пером жирную точку, подскочил и пустился в пляс. Вприсядку он вывалился на улицу, метнулся к козе и давай её целовать! Коза перестала брезгливо жевать траву, удивлённо посмотрела на хозяина, а тот чуть ли ни душит её от счастья:

    — Написал! Написал я летопись, Марусенька. Узнает! Узнает народ теперича всю правду ту про Китеж-град Великий!

    Коза лишь хрипела: «Отвяжи!»

    — Да, да, родимая! — старик ещё раз поцеловал козу и забыв её отвязать, покатился к городским воротам.

      Маруся с несчастными глазами посмотрела ему вслед, печально вздохнула и продолжила жевать своё сено. А старикашка уже нёсся мимо вялотекущей жизни горожан, его мысли были заняты лишь тем, как потомки воспримут его «Летопись прошлых лет». Граждане же, завидев старичка, неспешно кланялись иль испуганно крестились, а то и вовсе брезгливо плевались и говорили друг другу:

    — Глянь-ка, наш святой старец куды-то лапти навострил!

    — Дурно пахнет така святость!

    — Уж прапрадеды наши усе поздыхали, што ещё при ём родились!

      Но старичок, не замечая их лепет, выбежал за пределы города и поспешил к святому озеру Светлояр. А у озера кипела своя особенная, неспешная жизнь: малокитежские девки собирали на полянках цветочки, плели веночки и пускали их в воду. И так каждый день, из века в век. Парни ждали, ждали, когда все лютики на полянках закончатся, даже пытались их косить косой, но всё зря, вырастают проклятые снова и всё тут! Ну и ушли парни к вдовым бабам. А девки всё пускали и пускали свои венки, да песни горланили, те что и ни к месту и ни ко времени:

     

    «Не дарите мне цветов, не дарите.

    В поле нет их милей, не сорвите!

    На лужайку опущусь я вся в белом —

    разукрашусь до ног цветом смелым:

    красная на груди алеет роза,

    на спине капризнейшая мимоза,

    на рукавчике сирень смешная,

    а на подоле» астрища» злая!

    Я веночек сотку из ромашек.

    А знаете, ведь нету краше

    жёлтого, жёлтого одувана

    и пуха его белого. Ивану

    я рубаху разошью васильками:

    бегай, бегай, Иваша, за нами!

    Беги, беги, Иван, не споткнись —

    во всех баб за раз не влюбись,

    а влюбись в меня скорей, Иваша;

    разве зря я, швея-вышиваша,

    васильки тебе вышивала,

    да на подоле» астрища» злая

    просто так ко мне прицепилась?

    И зачем в дурака я влюбилась?

    А цветов мне не надо ваших!

    Я сама швея-вышиваша!»

     

      Во-во! Все Иваши в округе пытались им втолковать, что и вышивать то девки разучились. Но те их не слушали: рвали свои цветы и пели, рвали и пели, рвали и пели... Бог на небе и тот махнул рукой на девок: «Ну и чёрт с ними, пущай балуются!»

    Но вернёмся к бурным эмоциям нашего старичка: залез он в святую воду по пояс и плачет от счастья. Девки, как ни странно, заметили святого старца: бросили, наконец, своё ни на минуту не прерывающееся занятие, пошли пешком по воде, окружили дедушку хороводом и снова запели:

     

    «Старичок-бедовичок,

    он спасти Мал Китеж смог!

    Старичок-бедовичок,

    ты спасти Мал Китеж смог!»

     

      Устав водить хоровод, девки вышли из воды, не замочив даже подол у платьев и расселись на бережку:

    — Дедушка святой старец, расскажи нам про Большой Китеж-град!

      Старичок-бедовичок вылез из воды, выжал свои портки, лёг на траву-мураву и затянул свой рассказ, который рассказывал не менее тыщи раз:

    — Помнитца, было это в годину 6759...

      И тут дед захрапел, а девки в грусти и печали разошлись собирать полевые цветочки да кидать в воду веночки.

     

     

     

    Глава 2. Правый брег святага озера Светлояр (Старичок-бедовичок — молодой крестьянин-шут)

     

     

      А мы перенесёмся на другой бережочек святого озера Светлояр, в прошлое, на несколько веков назад. На сколько — точно не скажу, сама не помню, но стоял всё тот же 6759 год. Где-то в сторонке возвышался чудесный город Большой Китеж, а на бережку девушки пускали в воду венки и пели:

     

    «Ой ты, бог всех миров,

    всех церквей и городов,

    защити и обогрей,

    отведи врагов, зверей,

    нечисть тоже уведи

    да во дальние земли!»

     

      Бог на небе умилённо слушал девичью песню, улыбался и ласково уводил большекитежских парнй подальше от девушек, в лес за грибами.

      А я отведу вас в Большой Китеж. Какой же это был красивый град с шумными улицами, золотыми церквями, нарядными торговыми площадями, где торговали купцы, плясали скоморохи, попы венчали и отпевали, а крестьяне пахали да сеяли. Весёлый такой городище, богатый. Одна беда — не защищён, не укреплён, да и не вооружён! Но людям думать о том нет причины: знай, работай себе да гуляй, отдыхай!

      Но бог он всё видит, он заботливый. Пришёл день и у доброй матери Амелфии Несказанной народилось дитятко богатырское, личиком аки солнце ясное, а на третий день жизни ростом он был, как семилеточка. Ходили люди дивиться на младенца невиданного, головами качали, говорили:

    — Добрый мир при нём будет, добрый!

      Так и назвали богатыря Добромиром. Рос Добромир не по дням, а по часам, не успела луна обновиться, как он в совершеннолетие вошёл, наукам разным обучился: письму да чтению. И науки те впрок ему пошли. Начитавшись о подвигах небывалых русских сильных могучих богатырей, заскучала наша детинка, затосковала: сидит в светлице своей средь старых книг, читает да тоскует, подперев щёку кулаком.

      Вдруг раскрытая книга выпустила из себя блеклый свет и жалобно потухла, ну а потом и говорит: 

     

    «Добромиру дома сидеть было плохо,

    о «Вавиле и Скоморохах»

    читать уже надоело!»

     

      Добромир удивился на чудо такое, но всё же ответил волшебной книге:

     

    «Не наше бы это дело

    махать кулаками без толку.

    Но если только…

    на рать, пока не умолкнет!»

     

      Захлопнул Добромир в сердцах волшебную книгу и поплёлся во двор колоть дрова. А книжица вдруг ярко осветилась и из неё вырывались наружу три призрачных, волшебных Богатыря на удалых конях! Стали богатыри биться в окошко, створки открылись-распахнулись, Выскочили могучие воины во двор, встали подле Добромира да как гаркнут зычными голосами:

     

    «Выйдем, мечами помашем,

    домой поедем с поклажей:

    копий наберём браных,

    одёж поснимаем тканных

    с убиенной нами дружины.»

    «Хошь и тебе половину!»

    «Дома тебе не сидится?

    Не сидится, бери дубину!

    И про тебя напишут былину.»

     

      Добромир понял, что эти богатыри лишь духи и все их слова — пустомельство. Отмахнулся от них детинка и продолжил рубить дрова. Богатыри же, потоптавшись немножко во дворе, ускакали на небо, а там и сгинули. Добромир, глядя на них, конечно расстроился, воткнул топор в чурку и пошёл домой, но не в свою светлицу, а прямо в горницу матушки своей Амелфии Несказанной.

     

      Матушка в тот вечор сидела у печки, вышивала портрет любимого сына и что-то тихонько мурлыкала себе под нос. Добромир кинулся ей в ноги:

    — Милая моя матушка Амелфия Несказанная, не к лицу мне, добру молодцу, взаперти сидеть в светлой горнице, на бел свет глядеть сквозь письмена заветные! Хочу я всяким военным наукам обучаться, удалью молодецкой хвастаться, своей силе сильной применение иметь!

      Вздохнула добрая матерь, отложила в сторону своё рукоделие и сына жалеючи, спровадилась за советом в палаты белокаменны, к городскому главе — посаднику княжьему Евлампию Златовичу.

      А Евлампий Златович в ту пору был занят работой наиважнейшей, в просторных подвалах пересчитывал богатство города Большого Китежа: сундуки со златом да драгоценностями. Рядом с ним толкались ключник и старший советник, которые так и старались сбить со счёту городского главу да звали чай пить с пряниками сладкими. Тут вбегает к ним, запыхавшись, немой служка и жестами зовёт посадничка наверх, в палаты белокаменны. Евлампий Златович расстроился, что его оторвали от дел научных; и ругая всё на свете, а также самого себя за жалость к немому служке, поволок своих подданных в палаты. А в палатах томилась в ожидании Амфелия Несказанная. Завидев посадника, она кланялась низко, челом била, речь держала:

    — Гой еси, отец ты наш Евлампий Златович, не вели со двора гнать, вели слово молвить за чадо своё ненаглядное, младого Добромира, единственного богатыря во всём великом граде Китеже. Нунь стал свет ему не мил без дела ратного! Отправь-ка ты его на год-другой в стольный Киев-град, на заставушку богатырскую, военному делу обучаться, к тем богатырям воеводушкам, что на весь честной мир славятся подвигами своими да делами ратными!

      Евлампий Златович, нахмурился и опять расстроился:

    — Иди, иди до дому, матушка! А мы тут будем думу думати как из такой заковырки нам всем повыползти.

      Взял Евлампий за плечи белые Амелфию и бережно выпроводил её из терема. Та пошла, а он ещё долго смотрел ей в спину:

    — Эх, неохота единственную силу-силушку в чужие края отпускать. Ой да переманят Добромира богатыри киевские к себе в дружинушку! Жди-пожди, ищи-свищи его опосля. Пропадай святой град без защитушки!

    Вздохнул посадник тяжко, за ним следом вздохнули советник и ключник. Лишь немой служка мычал и жестами показывал на голубятню, где гулили почтовые голуби, крылышками махали да в дорогу просились.

      Евлампий Златович, наконец, догадался:

    — А и то верно, пошлю-ка я грамотку скорописчую на заставушку в стольный Киев град, к богатырям тем киевским. Пущай сюда сами идут да научают нашего Добромира делам воинским!

      Зашёл посадник в терем и приказал писарю Яшке писать сию просьбу великую. Яшка сел за работу. А пока писарь писал, Евлампий Златович смотрел в окошечко: наблюдал как немой служка бегал по двору, пытаясь отловить самую жирную голубку. Советник с ключником умно кивали головами.

      А как грамотка была написана, немой служка привязал её к жирной голубице и со свистом отправил почту в Киев, на заставушку богатырскую. Облегчённо перекрестясь, Евлампий Златович и его свита, попёрлись в терем чай пить да ужинать.

     

      И полетела голубица по бескрайним просторам матушки Руси: мимо озера Светлояр, мимо Малого Китежа, мимо старого Нижнего Новгорода, мимо златоглавой Москвы и славного града Чернигова. Вон и Киев-град виднеется, а пред ним застава богатырская. А на заставе богатыри сидят, завтракают пшённой кашей, балагурят. Подлетела голубица к самому толстому богатырю и уселась ему на шелом. Не шелохнулся богатырь Илья Муромец, не почувствовал незваную гостьюшку на голове своей могучей. Зато Алёша Попович заприметил неладное на шеломе у Ильи Муромца и давай реготать, яки конь:

    — Чи Илья сидит передо мной, чи голубятня? Не пойму никак! А чё наша дружинушка зрит-видат?

      Обернулись дружиннички на своего воеводу и давай хохотать что есть мочи! Тут поднялся Микула Селянович на ножки резвые и огромной ручищей аккуратно снял голубку с шелома Ильи Муромца, отвязал он грамотку скорописчию и прочитал как смог: «Гой еси, добрыя витязи, сильныя могучия русския богатыри киевские! Нунь привет вам шлёт посадник княжий Евлампий Златович из святого града Велика Китежа. А дело у нас до вас сурьёзное. Народился в Велик Китеже богатырь Добромир нам на помочь, граду на защитушку. Но одна бяда приколупалася: не обучен он делу ратому, бой-оборну вести не можитя. Приходите до нас. Обучайте Добромирушку наукам воинским. Хлеб, соль — наши, сундук злата — ваши. А как добратися до нас: голубка вас и сопровадит. Челом бьём да низко кланяемся.»

      Стали богатыри решать: кого на выручку спровадить? Кинули жребий, тот пал на Добрыню Никитича. Поднялся тут Илья Муромец, похлопал по плечу младого Балдака Борисьевича, от роду семилетнего, да и говорит:

    — Ну, дабы Добрыня зазря времени не терял, а зараз обоих воинов обучил, отплавляйся-ка и ты, сынок, в дорогу дальнюю!

      Что ж, служба не нужда, а куда поманит, туда и нога. Сели Добрыня Никитич и Балдак Борисьевич на своих верных боевых коней, и поскакали, быстры реченьки перепрыгивая, темны леса промеж ног пуская: мимо славного города Чернигова, мимо златоглавой Москвы, мимо старого Нижнего Новгорода да Малого Китеж-града. Голубка впереди летит, путь указывает.

      Вот и озеро Светлояр виднеется, блином на сырой земле лежит, гладкими водами колыхается, голубой рябью на красном солнышке поблёскивает. Рядом град стоит Большой Китеж, златыми куполами церквей глаза слепит, а на рясных площадях ярмарочные гуляния идут: люд честной гудит, торгуется, ряженые скоморохи народ забавляют, игрушки Петрушки детишек развлекают.

     

      Приземлились наши путники (с небес на землю) на самой широкой площади, прямо в телеги с товаром плюхнулись. Народ врассыпную.

    — Велканы-буяны! — кричат. — Великаны-буяны! Сзывайте войско охранное, бегите за городской головою!

      Кинулись, бросились горожане, а войска охранного то и нет. Стучатся они к Евлампию Златовичу большущей кучей, тот выходит из терема на крыльцо, в ус дует, квасу пьёт да думу думает. А как подумал, так и догадался в чём дело. Покряхтел и люд честной успокоил:

    — Похоже, что энто засланцы к нам прибыли, богатыри киевские, научать нашего Добромирушку вести бои оборонные, свят град от ворогов защищать!

    — У-у-у! Да ладно те! Дык как же нам прокормить тако громадное убожище: усех у троих, в общем? — возмутился народ.

    — Ну как-нибудь, — развёл руками посадник. — Чай казна то не пуста!

      Народ остыл-отошёл и кумекать поплёлся, как богатырей прокормить. А немой служка понёсся к дому Добромира и постучался в окошечко. Вышел богатырь на крылечко, а служка жестами стал объяснять ему что в граде чудном происходит. На удивленьице Добромир сразу понял служку и поспешил к воеводушкам! Вот уж они втроём обнимались, целовались, братьями назваными нарекались. И отдохнув, поспав, на пирах почёстных погуляв, пошли богатыри битися, дратися — ратное дело постигать.

      Год богатыри бились, другой махались, а на третий год поединками супротивными забавлялись. Народ кормит, поит великанов, крестьяне с ненавистными харями им харчи подносят. На третий год народ не выдержал, зароптал. Припёрлись мужики к терему Евлампия Златовича, столпились кучкой виноватой: кричат, свистят, зовут посадника переговоры вести, крепкий ответ держать. Вышел на крыльцо посадник княжий, пузо почесал да спрашивает:

    — Чего вам надобно, братцы?

    — Царь наш батюшка, устали мы сирые, ждать, когда все эти поединки проклятущие позакончатся. Ведь вино богатыри хлебают бочками, мёд едают кадками, гусей в рот кладут целиком, глотают их не жуя, а хлебов в один присест сметают по два пуда!

      Тут из толпы выходит с горделивой осанкой Мужичок-бедовичок в крестьянкой одежде да в скоморошьем колпаке. Подходит он к Евлампию и приказывает:

     

    Не желают боле

    крестьяне такой доли.

    Отправляй, царь батюшка,

    всех троих в обратушку!

     

      Посадник покраснел от злости на наглость такую. Разозлился и бог на небе: нагнал туману — ничего не видать!

      Говорит Евлампий Златович грозно:

    — Гыть, проклятый отседова! Ни одной доброй вести не принёс ты мне за всю свою жизнь горемышную. Пошёл вон из града, с глаз моих долой! Иди-ка ты… а в малый Китеж-град, там и шляйся, ищи-свищи себе позорище на буйну, глупу голову!

      Схватили Мужичка-бедовичка два дворовых мужика и поволокли его к воротам городским. Народ притих, стал потихоньку расходиться по домам.

    Вытолкали бедовичка из Большого Китежа, и побрёл он житья-бытья просить в Малый Китеж-град. А как ворота Малого Китежа за ним захлопнулись, так тут же в Большом Китеже маковки на церквях посерели и померкли. Тёр их тряпкой игумен Апанасий, тёр да всё без толку, маковки так блеклыми и остались. Развели руками монахи, да и разбрелись по своим кельям, чертовщину с опаскою проклиная.

      Застала тёмна ночушка Евлампия Златовича в раздумьях тяжких. Сел он на кроватушку в ночной рубашечке да сам с собой беседы ведёт:

    — Нет, оно то оно — оно, мужик стонет, но пашет. А и мужика, как ни крути, жалко. Но опять же, казна городская пустеет.

      Вдруг ставенки от ветра распахиваются и в окошечко влетела Белая баба, опустилась она на пол, подплыла к посадничку княжьему, села рядышком, заглянула ласково в его очи ясные, взяла его белы рученьки в свои руки белые и слово молвит мудрёное:

    — Погодь, не спеши, милый князь, не решай сумбурно судьбу народную. Не пущай богатырей в родну сторонушку. Я пришла за ними, яки смертушка, як воля-волюшка. Коль оставишь их при себе ещё на год-другой, то отойдут они со мной в мир иной на бытие вечное, нечеловечное. А коль отправишь их взад на заставушку, так и не видать тебе большого Китежа: сбягёшь вослед за Мужиком-бедовиком ты в малый град да там и сгинешь навеки! — сказала это Белая баба и исчезла.

      Испужался Евлампий Златович, пробомотал:

    — Нежить треклятая!

       Опустившись на коленочки, пополз он в красный угол к святой иконочке, челом побил, перекрестится ровно дюжину раз и пополз обратно. Залез, кряхтя, на кровать и уснул в муках тяжких на перине мягкой, под одеялом пуховым.

      А наутро встал, издал указ:

     

    «С Добрыни и Балдака слазь!

    Велено кормить, кормите.

    И это... боле не робщите!»

     

      Выслушали мужики приказ боярский внимательно, да и разошлись по полям, по огородам: сеять, жать, скотину пасти, богатырям еду возить подводами.

      Проходит год, проходит другой в крестьянских муках тяжких. А ироды былинные на выдумки спорые, принудили они народец китежский не токо себя кормить, но ещё и заставушки богатырские недалече у стен городских поставить. Сами же забавлялись в боях потешных, перекрёстных. Добрыня Никитич ковал в кузнице мечи, раздавал их горожанам, те их в руки брать отказывались.

    — Да господь нам и без того завсегда поможет! — отвечали миряне и расходились по своим делам.

      Вот и лежали мечи унылой горкой, даже дети к ним подойти боялись. И Добрыня Никитич не выдержал, нахмурил брови, расправил плечи, да и разразился грозной речью:

    — На Русь печальную насмотрелся я, да с такой горечью, что не утешился. Сколько ж ворогом народу топтано, и не счесть уже даже господу! На своём веку нагляделся я на самых на дурных дуралеев, но таких, как вы, по всей сырой земле ни сыскать, ни отыскать, ни умом не понять!

      Балдак Борсьевич ему поддакивал:

    — Да уж, чудной народец, блаженный: разумом как дитя, а мыслями где-то там, в сторонке. Лишь Евлампий Златович и Добромир понятие имеют. Ну им и положено по чину да по званию.

      Вдруг откуда ни возьмись, туча чёрная налетела, полил дождь. Попрятались все от ливня в домах да спать легли. А на заставушке богатырской остался нести караул сам Добромирушка, он всё вдаль глядел да под нос бубнил песнь народную:

     

    «Мы душою не свербели,

    мы зубами не скрипели,

    и уста не сжимали,

    да глаза не смыкали,

    караулили,

    не за зайцами смотрели, не за гулями,

    мы врага-вражину высматривали,

    да коней и кобыл выглядывали:

    не идут ли враги, не скачут,

    копья, стрелы за спинами прячут,

    не чернеет ли поле далече?

    Так и стоим, глаза наши — свечи.

    Караул, караул, караулит:

    не на зайцев глядит, не на гулей,

    а чёрных ворогов примечает

    и первой кровью (своею) встречает.»

     

      Тут с восточной стороночки, по сырой земле в чистом полюшке, заклубилась туча чёрная не от воронов, а от силы несметной Батыевой!

      Это в ту пору тяжкую прознал злой хан Батый о златых куполах церквей в граде великом Китеже, и послал он в Малый Китеж своих воинов всё покрепче разузнать. Гонцы возвратившись, докладывали: дескать, богатств у Большом Китеже немерено, но укреплён злат град заставушкой, в которой три сильных русских могучих богатыря службу несут, в чисто поле зорко глядят. Пообещал тогда Батый трёх богатырей на одну ладошку положить, а другой прихлопнуть, как мух. И повел он на Большой Китеж огромное войско.

      Едва заприметил Добромир силу ханскую несметную, полез в суму и достал оттуда заранее заготовленную грамотку:

     

    «Тянет рать Батый сюда,

    закрывай ворота

    держи оборону,

    коль не хочешь полону!»

     

      Поглядел он на крышу заставушки, а там почтовые голуби отдыхают, ждут своего часа заветного. Нащупал богатырь средь них самую жирную голубку, привязал к ней записочку и пустил птаху в сторону Большого Китежа. Полетела голубка в город, а наш воин приготовился выпустить во вражье войско кучу стрел.

      Прилетела голубка прямо в руки дремавшему Добрыне Никитичу. Развернул Добрынюшка записочку, прочёл её, рассвирепел и как закричит зычным голосом, да так громко, что весь град задрожал, а колокола в церквях зазвенели, забили тревожно!

    И вскочил на резвы ноженьки Балдак Борисьевич, прибежал к Добрыне скорёхонко. Нацепили они на себя шеломы, латушки, брали щиты крепкие, мечи булатные, стрелы вострые, садились на добрых коней и скакали Добромиру на подмогушку.

      А магольское войско уж близёхонько. Кидал Добромир в злобных ворогов стрелу за стрелою. Эх, мечи да щитушкы лежали рядом горкой гнетущей, одинокой.

      Завидел Добромир подмогушку, закричал зычным голосом:

    — Хватайте, братушки, мечи да щитушки! И вон отседова скорей несите их, дабы вражине сё не досталося!

      Схватили Добрыня и Балдак щиты да мечи русския, поскакали с поклажей в обратушку.

    А войско Батыево всё ближе. Добромир взял меч, щит в руки крепкия, взобрался на кобылку и понёсся навстречу ворогу.

      Ой, как бился Добромир, силу чёрную раскидывал: махнёт налево — улица, махнёт направо — переулочек, а как прямо взмахнёт, так дорожка прямоезжая из тел магольских выстилается. Но силы меньше не стало: всё прибывала и прибывала треклятая! Взяли вороги в окружную богатыря русского... Весь утыканный стрелами, упал воин замертво, с кобылы наземь.

      Лежит мёртв наш Добромирушка. Душа его открывает глазки серые и видит, как бегут лошадки белые по небу синему. И явилась ему баба Белая, да такая красивая, что глаз не отвести. Хохочет она и манит, манит за собой дитятку богатырскую:

     

    «Павши замертво, не ходи гулять,

    тебе мёртвому не примять, обнять

    зелену траву — ту ковылушку.

    Не смотри с небес на кобылушку

    ты ни ласково, ни со злобою,

    не простит тебя конь убогого.»

     

      И встал Добромир, и пошёл Добромир за нею следом, окликнув кобылу свою верную, но та фыркнула, махнула головой, да и осталась тело хозяина оплакивать, манголок в разные стороны раскидывать.

      А со стороны городских ворот уже скакали Добрыня Никитич и Балдак Борисьевич. Батыево войско бросило мёртвого Добромира и к ним попёрло! Завязался неравный бой.

    Но войско ханское не остановить! Взяли они в кольцо Большой Китеж-град и выпустили в городскую стену град стрел горящих. То тут, то там заполыхал огонь.

    Забегал Евлампий Златович по городу, пытаясь раздать людям щиты и мечи. Звонари забили во все колокола! А народ выстроился у городских ворот плотной безоружной стеной, молился и песни пел:

     

    «Золотые жернова не мерещатся,

    наши крепости в огне плещутся.

    А доплещутся, восстанут замертво.

    Не впервой уж нам рождаться заново!

    Ой святая Русь — то проста земля,

    хороша не хороша, а огнём пошла!»

    Подпевал глупым людям посадник княжеский:

    «Ой святая Русь — то проста земля,

    хороша не хороша, но с мечом нужна!»

     

      Вдруг небо тучей застлало, а солнце красное к закату пошло, плохо видеть стали наши богатыри (те что не молились, а в бою ратном бились). Но одолела их сила чёрная, упали, лежат два воина, не шелохнутся, калёны стрелы из груди торчат. А над ними баба Белая летает, усмехается, чарами полонит, с земли-матушки поднимает: уводит вдаль не на посмешище, а в легенды те, что до сих пор поём. Пошли пешком Добрыня с Балдаком на небеса и уже с небес пытались рассмотреть, что же там делают жители славного города Большого Китежа?

      И говорит Балдак:

    — Эх, народ молится, ему всё по боку! Блаженный тот народ, что с него взять ужо?

      Добрыня ж образумить народ пытается:

    — Эге-гей, где же ваши дубинушки, мечи булатные да копья вострые? Лежат защитнички, истёкши кровушкой, и больше помочи вам ждати нечега.

      Войско Батыево уже близёхонько, и стрелы вострые пускали в крепости. Народ молился и пел всё громче!

      Но тут воды озера Светлояр всколыхнулись.

     

    Вдруг накрыло покрывалом

    то ли белым, то ли алым:

    Светлояр с брегов ушёл —

    Китеж под воду вошёл,

    а трезвон колоколов

    лишил магола дара слов.

     

      Город Большой Китеж медленно погрузился под воду. Онемело вражье войско, приужахнулось и врассыпную: в леса, в болота кинулись, там их и смерть нашла.

      А святой Китеж зажил своей прежней жизнью, только уже под водой: купцы торговали, скоморохи плясали, крестьяне сеяли да жали, попы венчали, отпевали, а Евлампий Златович за всеми зорко следил, указы всяки разные подписывал, баловней на кол пытался сажать, но не получалось что-то. Говорили… нет, ничего не говорили, больше молчали — трудности в воде с разговорами.

      Только матерь безутешная Амелфия Несказанная всё слёзы лила по сыну убиенному богатырю русскому Добромиру Китежскому:

     

    «Вот и я скоро сгину.

    Ну что же вы горе-мужчины,

    не плачете по сотоварищам мёртвым?

    Они рядком стоят плотным

    на небушке синем-синем,

    и их доспехи горят красивым

    ярким солнечным светом!

    Оттуда Добрыня с приветом,

    Вавила и Скоморохи.

    И тебе, Добромир, неплохо

    стоится там в общем строю.

    Сынок, я к тебе приду!»

     

      И наплакала она целый святой источник Кибелек, который до сих пор из-под земли бьёт.

    Поди-ка, умойся в нём, авось грехи со своей хари и отмоешь.

     

     

     

    Глава 3. Левый берег озера Светлояр (Старичок-бедовичок — святой старец)

     

     

    А мы вернёмся к нашему чудо-рассказчику Старичку-бедовичку, который спит в окружении девок, плетущих венки.

      Вот каркнул ворон на ветке, Старичок-бедовичок проснулся и продолжил свой рассказ:

    — Бился я, значит, махался с тремя сильными русскими могучими богатырями. А как разбили мы вражье войско в пух и прах, так Большой Китеж и ушёл под воду на житё долгое, подальше от мира бренного, войнами проклятого. А богатыри со мною побратавшись, ускакали в свой Киев-град. Опосля и я отправился жить в Малый Китеж.

    Девки дослушали рассказ Старичка-бедовичка, захлопали в ладоши, подняли его на руках и начали раскачивать — веселиться.

      Бог на небе слегка нахмурился и напомнил бедовичку о том, как всё было на самом деле.

     

     

     

    Глава 4. Правый брег святага озера Светлояр (Старичок-бедовичок — молодой крестьянин-шут)

     

     

     История закончилась, конечно же, по другому.

    Большой Китеж ушёл под воду, но торжественный звон колоколов ещё долго доносился из воды. Последние монголки помирали в лесах новгородских, а Мужичок-бедовичок бегал по брегу озера, заглядывал то в гладь воды, то разглядывал следы недавнего побоища.

      Побежал он в Малый Китеж-град рассказывать о том, что бой-битва неравная, и случилось чудо чудное — его родное городище ушло под воду жить, да надо бы пойти и захоронить богатырей. Но малокитежцы в ответ лишь хохотали и крутили пальцем у виска. Каждый занимался своим делом и в бредовые идеи местного дурачка не верили.

    Пришлось нашему дурачку в одиночку хоронить русских воинов и мёртвых монголок. Поставил он над могилами богатырей большие деревянные кресты и поплёлся в Малый Китеж-град.

      Заскучал с той поры Мужичок-бедовичок, словно надломилось у него внутри что-то: то ли о жизни своей никчемной жалел, то ли о всеобщих несправедливостях задумался...

    Пошёл он как-то раз на рынок: идёт мимо молочного ряда, и очень захотелось ему молочка. Подумал, покумекал и решил не тратиться на кружку молока, ведь работать то бедовик не очень охоч, а взял да и купил козочку дойную. Ой да красивую какую: белую, лохматенькую, с чёрной полоской на спине. Поволок её домой, не нарадуется:

    — Ну вот, Марусенька, будет у нас теперь дома молочко!

      Поплелась за ним козочка, а сама хитро улыбалась, и из глаз её выскакивала дьявольская искра.

      Привёл бедовичок козу к своей хатке, вбил колышек в землю, привязал к нему Марусю, принёс ведро и давай её доить. Надоил ведёрко, испил молочка, а когда пил, светилось оно синим волшебным сиянием.

      И тут у Мужичка-бедовичка в башке перемкнуло что-то. Поскакал он в буйный лес, надрал с берёзок бересты, затем на рынок — купить писарских чернил, да у гуся выдрать большое перо. И домой! Уселся описывать свои лживые подвиги: хихикает, лоб трёт, мудру голову напрягает.

      Бог на небе, глядя на то, рассердился. Попытался он остановить бедовика, но не смог. И придумал другую безделку: остановил в Малом Китеже время, то бишь всех малокитежцев наказал. За что? Да за всё!

      С той поры он так и жили: люди рождались, умирали... Но всё что ни происходило, то происходило всё в один и тот же год 6759. Лишь один Мужичок-бедовичок не умирал, просто старел потихоньку. Видимо, Белая баба-смерть нос от него воротила. Может, к богатырям не хотела подпускать, а может, ещё по какой причине. Вот и остался на всю округу один сказитель — наш Старичок-бедовичок. И люди ему верили, верили. А что ещё им, людям, оставалось делать?

     

    Баю-бай, Егорка,

    неплохая долька

    и тебя поджидает:

    вишь, коза моргает...

     

    myblog 65 дн. назад
  • Ай, не небо разгоралось,
    то Земля наша качалась!
    А ты спи, сынок, и слушай:
    напою тебе я в уши.

      А знаешь какая наша Земелька с космоса? Тёмное небо и маленький, круглый шарик, а на нём торчат огромные ели, сосны и дубы! А Русь наша сверху знаешь какая? Блином пушистым на земле лежит, всем ворогам в рот просится. А ещё град у нас есть сладкий-пресладкий, как варенье ежевичное — то старый, добрый Нижний Новгород. Вот поодаль от куполов новгородско-ягодных, и расстелилось зелёное покрывало — то буйный лес, а рядышком оладушек румяный раскинулся — святое озеро Светлояр. Из глади его вод блестят и переливаются златые маковки церквей Большого Китежа, и доносится из глубины глухой звон колоколов. Это целый город под водой живёт. А как он туда попал — слушай дальше.

    Глава 1. Левый брег святага озера Светлояр (Старичок-бедовичок — святой старец)


    Как на берегу девки сбирали цветочки
    да пускали в воду веночки,
    пели песни всё невесёлые,
    а сами сонные, квёлые.
    А за девками малый Китеж-град:
    ни хорош, ни плох, а так и сяк.

      С давней поры мамаевой, с того самого дня, когда злой хан Батый разорил Малый Китеж, а в светлы воды озера Светлояр со всеми церквями да куполами ушёл Большой Китеж, время в Малом Китеже остановилось. Поэтому каждый день тут был Батыевым днём 6759 года. И люди к такому ходу событий мал-по-малу привыкли, они так и говорили: «Старый век провожай, а новый век не сыскивай!»
      Вот в тот самый Батыев день и волоклась по улицам Малого Китежа жалкая лошадёнка, везла телегу с сеном. Извозчик спал, а по обе стороны дороги вяло суетились горожане. Скрипя и охая, телега подъехала к старой, покосившейся хатке, в огороде которой не было даже и намёка на грядки. Лишь посреди двора стояла привязанная к колышку коза с печальными глазами и ощипывала землю под ногами.
      Лошадка фыркнула, остановилась, извозчик проснулся, в сердцах плюнул наземь, скинул козе сено и повернул свою кобылу обратно, а коза неспешно принялась жевать сено.
    А внутри хаты за ветхим столом, среди берестяных свитков, сидел смешной старичок с длинной седой бородой и дописывал свою «Летопись прошлых лет»: «О запустении града Большого Китежа рассказывают отцы, а слышали они от прежних отцов, живших после разорения града и сто лет спустя после нечестивого, безбожного царя Батыя, ибо тот разорил ту землю заузольскую, а сёла да деревни огнём пожёг. С того времени невидим стал святой град Большой Китеж и монастыри его. Сию книгу-летопись написали Мы в год 6759.»
      Старичок поставил гусиным пером жирную точку, подскочил и пустился в пляс. Вприсядку он вывалился на улицу, метнулся к козе и давай её целовать! Коза перестала брезгливо жевать траву, удивлённо посмотрела на хозяина, а тот чуть ли ни душит её от счастья:
    — Написал! Написал я летопись, Марусенька. Узнает! Узнает народ теперича всю правду ту про Китеж-град Великий!
    Коза лишь хрипела: «Отвяжи!»
    — Да, да, родимая! — старик ещё раз поцеловал козу и забыв её отвязать, покатился к городским воротам.
      Маруся с несчастными глазами посмотрела ему вслед, печально вздохнула и продолжила жевать своё сено. А старикашка уже нёсся мимо вялотекущей жизни горожан, его мысли были заняты лишь тем, как потомки воспримут его «Летопись прошлых лет». Граждане же, завидев старичка, неспешно кланялись иль испуганно крестились, а то и вовсе брезгливо плевались и говорили друг другу:
    — Глянь-ка, наш святой старец куды-то лапти навострил!
    — Дурно пахнет така святость!
    — Уж прапрадеды наши усе поздыхали, што ещё при ём родились!
      Но старичок, не замечая их лепет, выбежал за пределы города и поспешил к святому озеру Светлояр. А у озера кипела своя особенная, неспешная жизнь: малокитежские девки собирали на полянках цветочки, плели веночки и пускали их в воду. И так каждый день, из века в век. Парни ждали, ждали, когда все лютики на полянках закончатся, даже пытались их косить косой, но всё зря, вырастают проклятые снова и всё тут! Ну и ушли парни к вдовым бабам. А девки всё пускали и пускали свои венки, да песни горланили, те что и ни к месту и ни ко времени:

    «Не дарите мне цветов, не дарите.
    В поле нет их милей, не сорвите!
    На лужайку опущусь я вся в белом —
    разукрашусь до ног цветом смелым:
    красная на груди алеет роза,
    на спине капризнейшая мимоза,
    на рукавчике сирень смешная,
    а на подоле» астрища» злая!
    Я веночек сотку из ромашек.
    А знаете, ведь нету краше
    жёлтого, жёлтого одувана
    и пуха его белого. Ивану
    я рубаху разошью васильками:
    бегай, бегай, Иваша, за нами!
    Беги, беги, Иван, не споткнись —
    во всех баб за раз не влюбись,
    а влюбись в меня скорей, Иваша;
    разве зря я, швея-вышиваша,
    васильки тебе вышивала,
    да на подоле» астрища» злая
    просто так ко мне прицепилась?
    И зачем в дурака я влюбилась?
    А цветов мне не надо ваших!
    Я сама швея-вышиваша!»

      Во-во! Все Иваши в округе пытались им втолковать, что и вышивать то девки разучились. Но те их не слушали: рвали свои цветы и пели, рвали и пели, рвали и пели... Бог на небе и тот махнул рукой на девок: «Ну и чёрт с ними, пущай балуются!»
    Но вернёмся к бурным эмоциям нашего старичка: залез он в святую воду по пояс и плачет от счастья. Девки, как ни странно, заметили святого старца: бросили, наконец, своё ни на минуту не прерывающееся занятие, пошли пешком по воде, окружили дедушку хороводом и снова запели:

    «Старичок-бедовичок,
    он спасти Мал Китеж смог!
    Старичок-бедовичок,
    ты спасти Мал Китеж смог!»

      Устав водить хоровод, девки вышли из воды, не замочив даже подол у платьев и расселись на бережку:
    — Дедушка святой старец, расскажи нам про Большой Китеж-град!
      Старичок-бедовичок вылез из воды, выжал свои портки, лёг на траву-мураву и затянул свой рассказ, который рассказывал не менее тыщи раз:
    — Помнитца, было это в годину 6759...
      И тут дед захрапел, а девки в грусти и печали разошлись собирать полевые цветочки да кидать в воду веночки.

    Глава 2. Правый брег святага озера Светлояр (Старичок-бедовичок — молодой крестьянин-шут)


      А мы перенесёмся на другой бережочек святого озера Светлояр, в прошлое, на несколько веков назад. На сколько — точно не скажу, сама не помню, но стоял всё тот же 6759 год. Где-то в сторонке возвышался чудесный город Большой Китеж, а на бережку девушки пускали в воду венки и пели:

    «Ой ты, бог всех миров,
    всех церквей и городов,
    защити и обогрей,
    отведи врагов, зверей,
    нечисть тоже уведи
    да во дальние земли!»

      Бог на небе умилённо слушал девичью песню, улыбался и ласково уводил большекитежских парнй подальше от девушек, в лес за грибами.
      А я отведу вас в Большой Китеж. Какой же это был красивый град с шумными улицами, золотыми церквями, нарядными торговыми площадями, где торговали купцы, плясали скоморохи, попы венчали и отпевали, а крестьяне пахали да сеяли. Весёлый такой городище, богатый. Одна беда — не защищён, не укреплён, да и не вооружён! Но людям думать о том нет причины: знай, работай себе да гуляй, отдыхай!
      Но бог он всё видит, он заботливый. Пришёл день и у доброй матери Амелфии Несказанной народилось дитятко богатырское, личиком аки солнце ясное, а на третий день жизни ростом он был, как семилеточка. Ходили люди дивиться на младенца невиданного, головами качали, говорили:
    — Добрый мир при нём будет, добрый!
      Так и назвали богатыря Добромиром. Рос Добромир не по дням, а по часам, не успела луна обновиться, как он в совершеннолетие вошёл, наукам разным обучился: письму да чтению. И науки те впрок ему пошли. Начитавшись о подвигах небывалых русских сильных могучих богатырей, заскучала наша детинка, затосковала: сидит в светлице своей средь старых книг, читает да тоскует, подперев щёку кулаком.
      Вдруг раскрытая книга выпустила из себя блеклый свет и жалобно потухла, ну а потом и говорит: 

    «Добромиру дома сидеть было плохо,
    о «Вавиле и Скоморохах»
    читать уже надоело!»

      Добромир удивился на чудо такое, но всё же ответил волшебной книге:

    «Не наше бы это дело
    махать кулаками без толку.
    Но если только…
    на рать, пока не умолкнет!»

      Захлопнул Добромир в сердцах волшебную книгу и поплёлся во двор колоть дрова. А книжица вдруг ярко осветилась и из неё вырывались наружу три призрачных, волшебных Богатыря на удалых конях! Стали богатыри биться в окошко, створки открылись-распахнулись, Выскочили могучие воины во двор, встали подле Добромира да как гаркнут зычными голосами:

    «Выйдем, мечами помашем,
    домой поедем с поклажей:
    копий наберём браных,
    одёж поснимаем тканных
    с убиенной нами дружины.»
    «Хошь и тебе половину!»
    «Дома тебе не сидится?
    Не сидится, бери дубину!
    И про тебя напишут былину.»

      Добромир понял, что эти богатыри лишь духи и все их слова — пустомельство. Отмахнулся от них детинка и продолжил рубить дрова. Богатыри же, потоптавшись немножко во дворе, ускакали на небо, а там и сгинули. Добромир, глядя на них, конечно расстроился, воткнул топор в чурку и пошёл домой, но не в свою светлицу, а прямо в горницу матушки своей Амелфии Несказанной.

      Матушка в тот вечор сидела у печки, вышивала портрет любимого сына и что-то тихонько мурлыкала себе под нос. Добромир кинулся ей в ноги:
    — Милая моя матушка Амелфия Несказанная, не к лицу мне, добру молодцу, взаперти сидеть в светлой горнице, на бел свет глядеть сквозь письмена заветные! Хочу я всяким военным наукам обучаться, удалью молодецкой хвастаться, своей силе сильной применение иметь!
      Вздохнула добрая матерь, отложила в сторону своё рукоделие и сына жалеючи, спровадилась за советом в палаты белокаменны, к городскому главе — посаднику княжьему Евлампию Златовичу.
      А Евлампий Златович в ту пору был занят работой наиважнейшей, в просторных подвалах пересчитывал богатство города Большого Китежа: сундуки со златом да драгоценностями. Рядом с ним толкались ключник и старший советник, которые так и старались сбить со счёту городского главу да звали чай пить с пряниками сладкими. Тут вбегает к ним, запыхавшись, немой служка и жестами зовёт посадничка наверх, в палаты белокаменны. Евлампий Златович расстроился, что его оторвали от дел научных; и ругая всё на свете, а также самого себя за жалость к немому служке, поволок своих подданных в палаты. А в палатах томилась в ожидании Амфелия Несказанная. Завидев посадника, она кланялась низко, челом била, речь держала:
    — Гой еси, отец ты наш Евлампий Златович, не вели со двора гнать, вели слово молвить за чадо своё ненаглядное, младого Добромира, единственного богатыря во всём великом граде Китеже. Нунь стал свет ему не мил без дела ратного! Отправь-ка ты его на год-другой в стольный Киев-град, на заставушку богатырскую, военному делу обучаться, к тем богатырям воеводушкам, что на весь честной мир славятся подвигами своими да делами ратными!
      Евлампий Златович, нахмурился и опять расстроился:
    — Иди, иди до дому, матушка! А мы тут будем думу думати как из такой заковырки нам всем повыползти.
      Взял Евлампий за плечи белые Амелфию и бережно выпроводил её из терема. Та пошла, а он ещё долго смотрел ей в спину:
    — Эх, неохота единственную силу-силушку в чужие края отпускать. Ой да переманят Добромира богатыри киевские к себе в дружинушку! Жди-пожди, ищи-свищи его опосля. Пропадай святой град без защитушки!
    Вздохнул посадник тяжко, за ним следом вздохнули советник и ключник. Лишь немой служка мычал и жестами показывал на голубятню, где гулили почтовые голуби, крылышками махали да в дорогу просились.
      Евлампий Златович, наконец, догадался:
    — А и то верно, пошлю-ка я грамотку скорописчую на заставушку в стольный Киев град, к богатырям тем киевским. Пущай сюда сами идут да научают нашего Добромира делам воинским!
      Зашёл посадник в терем и приказал писарю Яшке писать сию просьбу великую. Яшка сел за работу. А пока писарь писал, Евлампий Златович смотрел в окошечко: наблюдал как немой служка бегал по двору, пытаясь отловить самую жирную голубку. Советник с ключником умно кивали головами.
      А как грамотка была написана, немой служка привязал её к жирной голубице и со свистом отправил почту в Киев, на заставушку богатырскую. Облегчённо перекрестясь, Евлампий Златович и его свита, попёрлись в терем чай пить да ужинать.

      И полетела голубица по бескрайним просторам матушки Руси: мимо озера Светлояр, мимо Малого Китежа, мимо старого Нижнего Новгорода, мимо златоглавой Москвы и славного града Чернигова. Вон и Киев-град виднеется, а пред ним застава богатырская. А на заставе богатыри сидят, завтракают пшённой кашей, балагурят. Подлетела голубица к самому толстому богатырю и уселась ему на шелом. Не шелохнулся богатырь Илья Муромец, не почувствовал незваную гостьюшку на голове своей могучей. Зато Алёша Попович заприметил неладное на шеломе у Ильи Муромца и давай реготать, яки конь:
    — Чи Илья сидит передо мной, чи голубятня? Не пойму никак! А чё наша дружинушка зрит-видат?
      Обернулись дружиннички на своего воеводу и давай хохотать что есть мочи! Тут поднялся Микула Селянович на ножки резвые и огромной ручищей аккуратно снял голубку с шелома Ильи Муромца, отвязал он грамотку скорописчию и прочитал как смог: «Гой еси, добрыя витязи, сильныя могучия русския богатыри киевские! Нунь привет вам шлёт посадник княжий Евлампий Златович из святого града Велика Китежа. А дело у нас до вас сурьёзное. Народился в Велик Китеже богатырь Добромир нам на помочь, граду на защитушку. Но одна бяда приколупалася: не обучен он делу ратому, бой-оборну вести не можитя. Приходите до нас. Обучайте Добромирушку наукам воинским. Хлеб, соль — наши, сундук злата — ваши. А как добратися до нас: голубка вас и сопровадит. Челом бьём да низко кланяемся.»
      Стали богатыри решать: кого на выручку спровадить? Кинули жребий, тот пал на Добрыню Никитича. Поднялся тут Илья Муромец, похлопал по плечу младого Балдака Борисьевича, от роду семилетнего, да и говорит:
    — Ну, дабы Добрыня зазря времени не терял, а зараз обоих воинов обучил, отплавляйся-ка и ты, сынок, в дорогу дальнюю!
      Что ж, служба не нужда, а куда поманит, туда и нога. Сели Добрыня Никитич и Балдак Борисьевич на своих верных боевых коней, и поскакали, быстры реченьки перепрыгивая, темны леса промеж ног пуская: мимо славного города Чернигова, мимо златоглавой Москвы, мимо старого Нижнего Новгорода да Малого Китеж-града. Голубка впереди летит, путь указывает.
      Вот и озеро Светлояр виднеется, блином на сырой земле лежит, гладкими водами колыхается, голубой рябью на красном солнышке поблёскивает. Рядом град стоит Большой Китеж, златыми куполами церквей глаза слепит, а на рясных площадях ярмарочные гуляния идут: люд честной гудит, торгуется, ряженые скоморохи народ забавляют, игрушки Петрушки детишек развлекают.

      Приземлились наши путники (с небес на землю) на самой широкой площади, прямо в телеги с товаром плюхнулись. Народ врассыпную.
    — Велканы-буяны! — кричат. — Великаны-буяны! Сзывайте войско охранное, бегите за городской головою!
      Кинулись, бросились горожане, а войска охранного то и нет. Стучатся они к Евлампию Златовичу большущей кучей, тот выходит из терема на крыльцо, в ус дует, квасу пьёт да думу думает. А как подумал, так и догадался в чём дело. Покряхтел и люд честной успокоил:
    — Похоже, что энто засланцы к нам прибыли, богатыри киевские, научать нашего Добромирушку вести бои оборонные, свят град от ворогов защищать!
    — У-у-у! Да ладно те! Дык как же нам прокормить тако громадное убожище: усех у троих, в общем? — возмутился народ.
    — Ну как-нибудь, — развёл руками посадник. — Чай казна то не пуста!
      Народ остыл-отошёл и кумекать поплёлся, как богатырей прокормить. А немой служка понёсся к дому Добромира и постучался в окошечко. Вышел богатырь на крылечко, а служка жестами стал объяснять ему что в граде чудном происходит. На удивленьице Добромир сразу понял служку и поспешил к воеводушкам! Вот уж они втроём обнимались, целовались, братьями назваными нарекались. И отдохнув, поспав, на пирах почёстных погуляв, пошли богатыри битися, дратися — ратное дело постигать.
      Год богатыри бились, другой махались, а на третий год поединками супротивными забавлялись. Народ кормит, поит великанов, крестьяне с ненавистными харями им харчи подносят. На третий год народ не выдержал, зароптал. Припёрлись мужики к терему Евлампия Златовича, столпились кучкой виноватой: кричат, свистят, зовут посадника переговоры вести, крепкий ответ держать. Вышел на крыльцо посадник княжий, пузо почесал да спрашивает:
    — Чего вам надобно, братцы?
    — Царь наш батюшка, устали мы сирые, ждать, когда все эти поединки проклятущие позакончатся. Ведь вино богатыри хлебают бочками, мёд едают кадками, гусей в рот кладут целиком, глотают их не жуя, а хлебов в один присест сметают по два пуда!
      Тут из толпы выходит с горделивой осанкой Мужичок-бедовичок в крестьянкой одежде да в скоморошьем колпаке. Подходит он к Евлампию и приказывает:

    Не желают боле
    крестьяне такой доли.
    Отправляй, царь батюшка,
    всех троих в обратушку!

      Посадник покраснел от злости на наглость такую. Разозлился и бог на небе: нагнал туману — ничего не видать!
      Говорит Евлампий Златович грозно:
    — Гыть, проклятый отседова! Ни одной доброй вести не принёс ты мне за всю свою жизнь горемышную. Пошёл вон из града, с глаз моих долой! Иди-ка ты… а в малый Китеж-град, там и шляйся, ищи-свищи себе позорище на буйну, глупу голову!
      Схватили Мужичка-бедовичка два дворовых мужика и поволокли его к воротам городским. Народ притих, стал потихоньку расходиться по домам.
    Вытолкали бедовичка из Большого Китежа, и побрёл он житья-бытья просить в Малый Китеж-град. А как ворота Малого Китежа за ним захлопнулись, так тут же в Большом Китеже маковки на церквях посерели и померкли. Тёр их тряпкой игумен Апанасий, тёр да всё без толку, маковки так блеклыми и остались. Развели руками монахи, да и разбрелись по своим кельям, чертовщину с опаскою проклиная.
      Застала тёмна ночушка Евлампия Златовича в раздумьях тяжких. Сел он на кроватушку в ночной рубашечке да сам с собой беседы ведёт:
    — Нет, оно то оно — оно, мужик стонет, но пашет. А и мужика, как ни крути, жалко. Но опять же, казна городская пустеет.
      Вдруг ставенки от ветра распахиваются и в окошечко влетела Белая баба, опустилась она на пол, подплыла к посадничку княжьему, села рядышком, заглянула ласково в его очи ясные, взяла его белы рученьки в свои руки белые и слово молвит мудрёное:
    — Погодь, не спеши, милый князь, не решай сумбурно судьбу народную. Не пущай богатырей в родну сторонушку. Я пришла за ними, яки смертушка, як воля-волюшка. Коль оставишь их при себе ещё на год-другой, то отойдут они со мной в мир иной на бытие вечное, нечеловечное. А коль отправишь их взад на заставушку, так и не видать тебе большого Китежа: сбягёшь вослед за Мужиком-бедовиком ты в малый град да там и сгинешь навеки! — сказала это Белая баба и исчезла.
      Испужался Евлампий Златович, пробомотал:
    — Нежить треклятая!
       Опустившись на коленочки, пополз он в красный угол к святой иконочке, челом побил, перекрестится ровно дюжину раз и пополз обратно. Залез, кряхтя, на кровать и уснул в муках тяжких на перине мягкой, под одеялом пуховым.
      А наутро встал, издал указ:

    «С Добрыни и Балдака слазь!
    Велено кормить, кормите.
    И это... боле не робщите!»

      Выслушали мужики приказ боярский внимательно, да и разошлись по полям, по огородам: сеять, жать, скотину пасти, богатырям еду возить подводами.
      Проходит год, проходит другой в крестьянских муках тяжких. А ироды былинные на выдумки спорые, принудили они народец китежский не токо себя кормить, но ещё и заставушки богатырские недалече у стен городских поставить. Сами же забавлялись в боях потешных, перекрёстных. Добрыня Никитич ковал в кузнице мечи, раздавал их горожанам, те их в руки брать отказывались.
    — Да господь нам и без того завсегда поможет! — отвечали миряне и расходились по своим делам.
      Вот и лежали мечи унылой горкой, даже дети к ним подойти боялись. И Добрыня Никитич не выдержал, нахмурил брови, расправил плечи, да и разразился грозной речью:
    — На Русь печальную насмотрелся я, да с такой горечью, что не утешился. Сколько ж ворогом народу топтано, и не счесть уже даже господу! На своём веку нагляделся я на самых на дурных дуралеев, но таких, как вы, по всей сырой земле ни сыскать, ни отыскать, ни умом не понять!
      Балдак Борсьевич ему поддакивал:
    — Да уж, чудной народец, блаженный: разумом как дитя, а мыслями где-то там, в сторонке. Лишь Евлампий Златович и Добромир понятие имеют. Ну им и положено по чину да по званию.
      Вдруг откуда ни возьмись, туча чёрная налетела, полил дождь. Попрятались все от ливня в домах да спать легли. А на заставушке богатырской остался нести караул сам Добромирушка, он всё вдаль глядел да под нос бубнил песнь народную:

    «Мы душою не свербели,
    мы зубами не скрипели,
    и уста не сжимали,
    да глаза не смыкали,
    караулили,
    не за зайцами смотрели, не за гулями,
    мы врага-вражину высматривали,
    да коней и кобыл выглядывали:
    не идут ли враги, не скачут,
    копья, стрелы за спинами прячут,
    не чернеет ли поле далече?
    Так и стоим, глаза наши — свечи.
    Караул, караул, караулит:
    не на зайцев глядит, не на гулей,
    а чёрных ворогов примечает
    и первой кровью (своею) встречает.»

      Тут с восточной стороночки, по сырой земле в чистом полюшке, заклубилась туча чёрная не от воронов, а от силы несметной Батыевой!
      Это в ту пору тяжкую прознал злой хан Батый о златых куполах церквей в граде великом Китеже, и послал он в Малый Китеж своих воинов всё покрепче разузнать. Гонцы возвратившись, докладывали: дескать, богатств у Большом Китеже немерено, но укреплён злат град заставушкой, в которой три сильных русских могучих богатыря службу несут, в чисто поле зорко глядят. Пообещал тогда Батый трёх богатырей на одну ладошку положить, а другой прихлопнуть, как мух. И повел он на Большой Китеж огромное войско.
      Едва заприметил Добромир силу ханскую несметную, полез в суму и достал оттуда заранее заготовленную грамотку:

    «Тянет рать Батый сюда,
    закрывай ворота
    держи оборону,
    коль не хочешь полону!»

      Поглядел он на крышу заставушки, а там почтовые голуби отдыхают, ждут своего часа заветного. Нащупал богатырь средь них самую жирную голубку, привязал к ней записочку и пустил птаху в сторону Большого Китежа. Полетела голубка в город, а наш воин приготовился выпустить во вражье войско кучу стрел.
      Прилетела голубка прямо в руки дремавшему Добрыне Никитичу. Развернул Добрынюшка записочку, прочёл её, рассвирепел и как закричит зычным голосом, да так громко, что весь град задрожал, а колокола в церквях зазвенели, забили тревожно!
    И вскочил на резвы ноженьки Балдак Борисьевич, прибежал к Добрыне скорёхонко. Нацепили они на себя шеломы, латушки, брали щиты крепкие, мечи булатные, стрелы вострые, садились на добрых коней и скакали Добромиру на подмогушку.
      А магольское войско уж близёхонько. Кидал Добромир в злобных ворогов стрелу за стрелою. Эх, мечи да щитушкы лежали рядом горкой гнетущей, одинокой.
      Завидел Добромир подмогушку, закричал зычным голосом:
    — Хватайте, братушки, мечи да щитушки! И вон отседова скорей несите их, дабы вражине сё не досталося!
      Схватили Добрыня и Балдак щиты да мечи русския, поскакали с поклажей в обратушку.
    А войско Батыево всё ближе. Добромир взял меч, щит в руки крепкия, взобрался на кобылку и понёсся навстречу ворогу.
      Ой, как бился Добромир, силу чёрную раскидывал: махнёт налево — улица, махнёт направо — переулочек, а как прямо взмахнёт, так дорожка прямоезжая из тел магольских выстилается. Но силы меньше не стало: всё прибывала и прибывала треклятая! Взяли вороги в окружную богатыря русского... Весь утыканный стрелами, упал воин замертво, с кобылы наземь.
      Лежит мёртв наш Добромирушка. Душа его открывает глазки серые и видит, как бегут лошадки белые по небу синему. И явилась ему баба Белая, да такая красивая, что глаз не отвести. Хохочет она и манит, манит за собой дитятку богатырскую:

    «Павши замертво, не ходи гулять,
    тебе мёртвому не примять, обнять
    зелену траву — ту ковылушку.
    Не смотри с небес на кобылушку
    ты ни ласково, ни со злобою,
    не простит тебя конь убогого.»

      И встал Добромир, и пошёл Добромир за нею следом, окликнув кобылу свою верную, но та фыркнула, махнула головой, да и осталась тело хозяина оплакивать, манголок в разные стороны раскидывать.
      А со стороны городских ворот уже скакали Добрыня Никитич и Балдак Борисьевич. Батыево войско бросило мёртвого Добромира и к ним попёрло! Завязался неравный бой.
    Но войско ханское не остановить! Взяли они в кольцо Большой Китеж-град и выпустили в городскую стену град стрел горящих. То тут, то там заполыхал огонь.
    Забегал Евлампий Златович по городу, пытаясь раздать людям щиты и мечи. Звонари забили во все колокола! А народ выстроился у городских ворот плотной безоружной стеной, молился и песни пел:

    «Золотые жернова не мерещатся,
    наши крепости в огне плещутся.
    А доплещутся, восстанут замертво.
    Не впервой уж нам рождаться заново!
    Ой святая Русь — то проста земля,
    хороша не хороша, а огнём пошла!»
    Подпевал глупым людям посадник княжеский:
    «Ой святая Русь — то проста земля,
    хороша не хороша, но с мечом нужна!»

      Вдруг небо тучей застлало, а солнце красное к закату пошло, плохо видеть стали наши богатыри (те что не молились, а в бою ратном бились). Но одолела их сила чёрная, упали, лежат два воина, не шелохнутся, калёны стрелы из груди торчат. А над ними баба Белая летает, усмехается, чарами полонит, с земли-матушки поднимает: уводит вдаль не на посмешище, а в легенды те, что до сих пор поём. Пошли пешком Добрыня с Балдаком на небеса и уже с небес пытались рассмотреть, что же там делают жители славного города Большого Китежа?
      И говорит Балдак:
    — Эх, народ молится, ему всё по боку! Блаженный тот народ, что с него взять ужо?
      Добрыня ж образумить народ пытается:
    — Эге-гей, где же ваши дубинушки, мечи булатные да копья вострые? Лежат защитнички, истёкши кровушкой, и больше помочи вам ждати нечега.
      Войско Батыево уже близёхонько, и стрелы вострые пускали в крепости. Народ молился и пел всё громче!
      Но тут воды озера Светлояр всколыхнулись.

    Вдруг накрыло покрывалом
    то ли белым, то ли алым:
    Светлояр с брегов ушёл —
    Китеж под воду вошёл,
    а трезвон колоколов
    лишил магола дара слов.

      Город Большой Китеж медленно погрузился под воду. Онемело вражье войско, приужахнулось и врассыпную: в леса, в болота кинулись, там их и смерть нашла.
      А святой Китеж зажил своей прежней жизнью, только уже под водой: купцы торговали, скоморохи плясали, крестьяне сеяли да жали, попы венчали, отпевали, а Евлампий Златович за всеми зорко следил, указы всяки разные подписывал, баловней на кол пытался сажать, но не получалось что-то. Говорили… нет, ничего не говорили, больше молчали — трудности в воде с разговорами.
      Только матерь безутешная Амелфия Несказанная всё слёзы лила по сыну убиенному богатырю русскому Добромиру Китежскому:

    «Вот и я скоро сгину.
    Ну что же вы горе-мужчины,
    не плачете по сотоварищам мёртвым?
    Они рядком стоят плотным
    на небушке синем-синем,
    и их доспехи горят красивым
    ярким солнечным светом!
    Оттуда Добрыня с приветом,
    Вавила и Скоморохи.
    И тебе, Добромир, неплохо
    стоится там в общем строю.
    Сынок, я к тебе приду!»

      И наплакала она целый святой источник Кибелек, который до сих пор из-под земли бьёт.
    Поди-ка, умойся в нём, авось грехи со своей хари и отмоешь.

    Глава 3. Левый берег озера Светлояр (Старичок-бедовичок — святой старец)


    А мы вернёмся к нашему чудо-рассказчику Старичку-бедовичку, который спит в окружении девок, плетущих венки.
      Вот каркнул ворон на ветке, Старичок-бедовичок проснулся и продолжил свой рассказ:
    — Бился я, значит, махался с тремя сильными русскими могучими богатырями. А как разбили мы вражье войско в пух и прах, так Большой Китеж и ушёл под воду на житё долгое, подальше от мира бренного, войнами проклятого. А богатыри со мною побратавшись, ускакали в свой Киев-град. Опосля и я отправился жить в Малый Китеж.
    Девки дослушали рассказ Старичка-бедовичка, захлопали в ладоши, подняли его на руках и начали раскачивать — веселиться.
      Бог на небе слегка нахмурился и напомнил бедовичку о том, как всё было на самом деле.

    Глава 4. Правый брег святага озера Светлояр (Старичок-бедовичок — молодой крестьянин-шут)


     История закончилась, конечно же, по другому.
    Большой Китеж ушёл под воду, но торжественный звон колоколов ещё долго доносился из воды. Последние монголки помирали в лесах новгородских, а Мужичок-бедовичок бегал по брегу озера, заглядывал то в гладь воды, то разглядывал следы недавнего побоища.
      Побежал он в Малый Китеж-град рассказывать о том, что бой-битва неравная, и случилось чудо чудное — его родное городище ушло под воду жить, да надо бы пойти и захоронить богатырей. Но малокитежцы в ответ лишь хохотали и крутили пальцем у виска. Каждый занимался своим делом и в бредовые идеи местного дурачка не верили.
    Пришлось нашему дурачку в одиночку хоронить русских воинов и мёртвых монголок. Поставил он над могилами богатырей большие деревянные кресты и поплёлся в Малый Китеж-град.
      Заскучал с той поры Мужичок-бедовичок, словно надломилось у него внутри что-то: то ли о жизни своей никчемной жалел, то ли о всеобщих несправедливостях задумался...
    Пошёл он как-то раз на рынок: идёт мимо молочного ряда, и очень захотелось ему молочка. Подумал, покумекал и решил не тратиться на кружку молока, ведь работать то бедовик не очень охоч, а взял да и купил козочку дойную. Ой да красивую какую: белую, лохматенькую, с чёрной полоской на спине. Поволок её домой, не нарадуется:
    — Ну вот, Марусенька, будет у нас теперь дома молочко!
      Поплелась за ним козочка, а сама хитро улыбалась, и из глаз её выскакивала дьявольская искра.
      Привёл бедовичок козу к своей хатке, вбил колышек в землю, привязал к нему Марусю, принёс ведро и давай её доить. Надоил ведёрко, испил молочка, а когда пил, светилось оно синим волшебным сиянием.
      И тут у Мужичка-бедовичка в башке перемкнуло что-то. Поскакал он в буйный лес, надрал с берёзок бересты, затем на рынок — купить писарских чернил, да у гуся выдрать большое перо. И домой! Уселся описывать свои лживые подвиги: хихикает, лоб трёт, мудру голову напрягает.
      Бог на небе, глядя на то, рассердился. Попытался он остановить бедовика, но не смог. И придумал другую безделку: остановил в Малом Китеже время, то бишь всех малокитежцев наказал. За что? Да за всё!
      С той поры он так и жили: люди рождались, умирали... Но всё что ни происходило, то происходило всё в один и тот же год 6759. Лишь один Мужичок-бедовичок не умирал, просто старел потихоньку. Видимо, Белая баба-смерть нос от него воротила. Может, к богатырям не хотела подпускать, а может, ещё по какой причине. Вот и остался на всю округу один сказитель — наш Старичок-бедовичок. И люди ему верили, верили. А что ещё им, людям, оставалось делать?

    Баю-бай, Егорка,
    неплохая долька
    и тебя поджидает:
    вишь, коза моргает...

    myblog 65 дн. назад
  • / Малоросский сказ о Каиновой жене /

      Вот как убил Каин Авеля, так с того времени пошел он жить к себе; а его жена знала всякие зелья, что ворожки имеют, кроме того, как только ночь настаёт, так она идет коров доить. Однако, как только начинает доить молоко, так с молоком и кровь доится — это так Бог карал их за Авелеву смерть. Жена Каинова после этого начинала зельем отвораживать ту кровь из молока. Раз пошла она доить коров, и как только села к корове, тут идет бог Валосько.
      — А что ты делаешь? — говорит он ей.
      — А то делаю, что встань да стой! — говорит ему Каинова жена.
    Валосько после того как встал, так и с места не сошёл, как вкопанный стоял, не мог сойти с места и ей говорит:
      — Ну, делай же свое. Если делаешь!..
      — Ну, иди же и ты себе, если идешь!
    Валосько, не сказав ничего, пошёл себе дальше. С того времени появились у нас ведьмы, ведьмаки, оборотни и вурдалаки, которые по дворам ходят да птицу и скотину давят.

    / миф «Велес и его Ягиня» /

      Видит бог Велес: по небу в повозке мимо него промчалась красавица богиня. Помчался Велес вдогонку! Не догнал. Стал он расспрашивать кто она и откуда? Узнал и отправился к той девице. Молчали они оба, потому что поняли, что созданы друг для друга на веки вечные. Её величали Ягиня, а в детстве звали Йожкой. Взял Велес невесту, посадил на коня и понеслись они до дома Велеса, где их уже встречала властная мать Велеса — Амелфа Земуновна. Велес сказал: «Вот, матушка, моя жена Ягиня. Благослови нас!»
      «Не спросясь, без моего разрешения привез девку в дом, да еще благословения просишь? Не бывать этому!» — повернулась мать и ушла. Но посмотрел Велес на Ягиню и понял, что нашел он жену под стать себе и стал с ней жить.
    Вернулся как-то Велес домой, оббежал хоромы, а там пусто. Вышла матушка и говорит, что как уехал муж, так и жена из дому вон. Взревел велес: «Не могла уйти Ягиня, не сказавшись!»
      Он тогда к сестре, и та рассказала страшную правду: «Только ты из дому, так матушка, стала с Ягиней слаще меда, повела она нас с Ягиней в баню. И вот нахлёстывает матушка веником Ягиню, а сама что-то приговаривает. Смотрю, лежит Ягиня на полке, тело ядовитым веником нахлестанное, а на груди у нее раскаленный камень из каменки. Тут заходят мужики, положили они в деревянную колоду Ягиню, заколотили и кинули в море.»
      Стрелой понёсся Велес к Сварогу! Собрал Сварог богов, поведал, что рассказал Велес. Боги нашли колоду в море, вытащили, открыли, а там Ягиня лежит, как живая, но не дышит. Бог Хорос дал живой воды Велесу, тот стал вливать её в рот жене. Не оживает Ягиня. И сказала Макошь: «Закон для всех одинаков. Жизнь за жизнь. Она уже в Нави. Кто-то из вас должен добровольно отправиться в мир мёртвых, тогда ее душа может вернуться в тело.»
      Велес не раздумывал ни минуты: «Я пойду!»
    Как только он это сказал, как потеплело её тело, открыла Ягиня глаза. А Велес почувствовал, как холодеет его тело и руки. Он поцеловал жену и прошептал: «Жди меня, я приду!» — и растаял.

    / Моя сказка /

      Ну, богам богово, им и на небе хорошо. А наша Ягуся, вся как есть, осталась на грешной земле, да ещё и одна-одинешенька. (Ох, не знала старая мать Велеса, не ведала, какой она приготовила в лице Ягини «подарок» себе, а заодно и всему человечеству.)

    Так вот, очнулась богиня Ягиня у брега моря синего, посмотрела по сторонам, поняла, что она не на небе, не в доме своём, а там где смерды живут, сами на себя войной идут. Перевернулось всё внутри Ягини от ужаса, зашёл у неё ум за разум, и стала девка диким голосом вопить, к небесам взывать, руки в мольбе вверх тянуть. Но оттуда ни привета ей, ни ответа. Погоревала девка, поплакала год-другой. Но делать нечего, надо как-то жить дальше. И решила она со смердами якшаться потихоньку, супруга милого ожидаючи.
      Зареклась, однако, Ягиня быть Ягиней без мужа своего. Выбрала она себе другое имя на время разлуки. Нареклась Берегинею, дабы беречь верность свою к богу любимому, другу Велесу.
    И жизнь потянулась тонкой струйкой. По сёлам да по весям она шлялась из года в год, из века в век: дом поставит в стороночке и живет, божий дар свой хоронит, силу-мощь не показывает, знахарством на хлеб насущный зарабатывает. Ну, а где знахарство, там и ворожба прицепится, а за ворожбой и порча с проклятьями вослед увязываются.
      «Гнилой тот дом! — говорили люди, — Не стареет девка никак и замуж ни за кого нейдёт. Уж деды те померли, что отроками ей в любови вечной поклялись. Судачат, что Берегиня — жинка бесовская!»
      Да уж, оно то верно: не старела дева красная Берегиня. Но и от молвы со временем бывшая богиня уходить научилась: как сорок лет минует, так срывается она с насиженного места и прёт на другое. Но земля то не бесконечна, стали слухи и до заморских стран доходить: мол, ведьма-нестарейка по свету гуляет, целые поселения в пепел-дым оборачивает!
      Как прознала Берегиня о сплетнях таких, так пошла она в сырой бор плакать горько-горько. А от слёз разболелась у неё головушка. Запричитала, заохала Берегиня. И тут выходит к ней нежить лесная: призрачный старичок Боли-бошка. Голова и руки у него больше положенного, сам неуклюж, носик востренький, глаза печально-лукавые, а одёжка: рвань в заплатах. Подошёл он ближе и запел свою песенку:

    Ой ты, дева краса,
    пусть болит голова
    у тебя и твоих дочек.
    Боли-бошка всех заморочит!

    Услышала Берегиня про дочек, так зарыдала ещё горше:

    Эх ты, дух лесной,
    дай несчастной покой.
    Нет у меня дочек, нет милого мужа.
    Пойду домой да удавлюсь я!

      — А не надо далеко ходить, — лукаво прищурился Боли-бошка и вытащил из-за пазухи удавочку, накинул он её на шею красавицы и давай душить.
    Посинела, почернела Берегиня, глаза закатились, язык вывалился, из глотки то ли хрипы, то ли стоны вырываются. Ан нет, не по своей воле, а неосознанно стало тело молодое за жизнь бороться: потянулись девичьи руки к шее лебединой, вцепились в удавочку ослабили узел. Из последних сил выбралась Берегиня из петли. Очухалась, отдышалась, порозовела, покраснела от злости, выхватила верёвку из рук нежити и накинула её на шею Боли-бошка. Душила она духа лесного, душила, но тот не душится: проскальзывает удавка сквозь шею и всё тут! Ох, устала девушка закидывать петельку на супротивничка, присела на пенёк отдохнуть. Вдруг смешно ей стало почему-то, захихикала Берегиня тихонько. В ответ и Боли-бошка захихикал (недаром говорят: ровня ровню чует, а почуяв, радуется). Подсел старый нежить к ней поближе и спрашивает:
      — Ну давай, рассказывай, дева красная, что там у тебя приключилось?
      Выдохнула девка, расслабилась рядом с живой душой и поведала новому другу о том, как жила она беззаботно на синем небушке, себя считая самой красивой богиней на свете, а звалась-величалась Ягинею! И как встретила она своего суженого, младого бога Велеса, коий привёл её в дом отеческий, к злющей Амелфии Земуновной. Как стали влюблённые жить-супружничать вопреки злой воли свекрови. И как сжила её таки со свету свекровка-чернокровка, а к жизни вернул муж любимый да оставил тут, на земле, одну-оденёшеньку, но сам ушёл, а куда — неведомо.
      — И поклялась я ждать его до самой смерти! Нареклась другим именем на время ожидания. Кличут меня теперь Берегинею. Но случились на земле грешной со мной беды жуткия: с людьми никак житьё не заладилось, хоть и лечила я их травами да даром божьим, но всё одно, прозвище мне дали «жинка бесовская». И причина то была пустяковая: смерды стареют, мрут, как мухи, а я нет. Вот и гонят меня люди отовсюду, сплетни гнусные распускают. За что они со мной так?
      Засмеялся нежить лохматая до колик, покатился по траве-зелене, за живот держится:
      — Ой и рассмешила ты меня, девка крашена! Плюнь на них, пойдём со мной жить, я ведь тоже бог вечный, смерть — эт сё не про меня. Тому и бывать, беру тя в жёны. А про Велеса своего забудь, начихавши он на тебя! Ну сама посуди, что ему, богу, стоит объявиться прямо здесь и сейчас? Вот то-то и оно — ничего, пустяк: раз и тута!
      Выпучила Берегиня страшенные от ужаса глаза на Боли-бошка и впервые за семь веков призадумалась: «А и вправду, что ему стоило объявиться? Ничего, пустяк!»
    Взметнула тут красавица бровью гордою, раздула ноздри от негодования и вымолвила чуть дыша, на небо глядючи:
      — Предатель! — а потом взяла Боли-бошка за большущую руку и сказала. — Ну, веди меня в свой дом лесной, лесное божище, согласна быть твоей я благоверною!
    Запрыгал от радости нежить, заклокотал, забулькал от счастия, схватил за белы рученьки деву красную и повел в чащу дикую, в свою избушку на курьих ножках. Идут они по тропинке, хохочут, друг на дружку ни нарадуются!

      «Эх, Ягиня, Ягиня, что же ты делаешь со своей судьбой? С первым пошла не глядя, со вторым. И с третьим, видимо, тоже пойдёшь!» — из-за облачка пушистого вздохнул горько-прегорько бог Сварог, да и дальше занялся своими делами, в которые нам лезть не велено.

      А тем временем, стали суженые не ряженые жить-поживать да добро не наживать в маленьком домишке на курьих ножках. Ягиня же имя своё вновь поменяла, на сей раз назвалась она Наиною — нечего ей было больше беречь. Но вот одна заковырка с ней приключилась: от жизни лесной да дикой девка силу божью потеряла. Зато из трав научилась зелья всякие готовить.
      — Ну где убыло, там и прибыло! — утешалась Наина и ждала мужа нового с охоты.
    Боли-башка же ходил на такую охотушку: прикинется жалким старикашкой, выйдет навстречу грибнику или ягоднику и умоляет отыскать его утерянную корзинку. Сжалится путник, начнёт искать, наклоняться низёхонько. Вскочит злой дух ему на плечи, утянет шею петлёй и ведёт по лесу прямиком до своего дома, где уже кипит котёл в ожидании духа русского.

     Но на этом сказка не сказывалась. Через век-другой Наине надоел Боли-бошка пуще редьки пареной! Выгнала она муженька из дома вон, да ещё и пригрозила превратить его в сук корявый, если тот вернуться надумает.
     Скучала, однако, ведьма недолго. Позвала она Лешего к себе жить… Потом Водяного. Так со всей нечистью в округе и попережила: у каждого заветны тайны выведывая, их силу сильную перенимая. Вот и стала Наина самой могущественной ведьмачкой на свете! А как стала, так задумалась: «Надо бы вражине своей, Амелфии Земуновне, отомстить за всё-всё-всё, что со мной на белом свете приключилось!»
        Надо бы, конечно, надо, но как? Та на небе, а Наина тут, на грешной земле. Думала лесная девка эту думу тяжкую ещё три века и триста тридцать три дня. И надумала. Собрала она котомочку с едой, одёжу надела тёплую и полезла в горы высокие, на скалы самоскальные. Нашла на самой высокой вершине одинокое гнездышко соколиное, прогнала ведьма из гнезда соколиху, выкрала из выводка птенчика с самым пушистым пером и попёрлась с ним обратно до бору, до хаты своей.

      Дык и слухай что дальше то было. Внушила Наина сама себе, что это дитятко её родное, и полилось из бабьей груди молоко. Выкормила ведьма соколёнка молоком своим горючим, наделив тем самым птичку чарами чудодейственными. Верным стал ей сокол, послушным. Чуток подрос и полетел до самого неба, науськанный своей хозяйкой чародейкою.
      Долго он летал по небу синему, всё искал дворец богини Амелфии Земуновны. Нашёл, наконец. Видит как бывшая свекровь Ягини ходит по палатам своим в одежках чёрных, всё ещё скорбя по сыну своему Велесу, ушедшему в Навь безвозвратно. А зло своё срывает на девушках чернавках: то посечёт бедняжек, то выпорет ни за что, ни про что. Увидал такое сокол ясный, метнулся к старухе и тюкнул клювом ей прямо в лоб! Упала Амёлфа Земуновна навзничь и лежит. Дух её, тем временем, с радостью покинул тело и ушёл в Навь навсегда, навстречу с родным сыном.
      Сделав дело, соколик полетел вниз на землю бренную, прямо в избушку на курьих ножках, к матери своей названой, всесильной ведьмище Наине.
    Прилетел и сообщил ей радостную весть: мол, так и так, сдохла ваша матушка, нунь служанки её схоронили и выбросили тело в чёрны воды ночного неба.
    Вздохнула Наина облегчённо и решила начать свою жизнь сызнова да по-ново. 
      — Авось и мне грешной, счастье крылышком помашет! — сказала она весело и опять в дорогу стала собираться. Ушла Наина на сей раз жить в пустыню, в пещеры Валаамовы, бросив свою избу, как она думала, навсегда. 

    Эх, Белые бедуины
    во зыбучих песках,
    не ходили б вы по пустыне,
    тут поселился крах!

      В пещерах тех Валаамовых и обустроила Наина себе дом. Хорошо ей там было, прохладно. Пустым, огромным залам лишь она одна и владычица! Ходит, расхаживает внутри пещер, скучает. А как в сырости сидеть надоедает, оборачивается ведьма вороной чёрной и летит жертву выискивать. Ежели заприметит караван верблюдов с поклажей, так всех караванщиков в головы буйные поперетюкает. Опосля за ратными витязями вдогонку пускается. О-о, сколько она этих витязей замучила да измором взяла — не счесть уже!
      Но однажды попался ей на пути не простой витязь, а вещий. Почуяла Наина в нём себе ровню, да и предстала перед ведуном девой красной. И вроде как сама себя понять не может: нужен ей в мужья этот смерд или нет? А пока ходила ведьма вокруг него, бродила, полюбил её вещий витязь пуще света белого: к сердцу жмёт, замуж зовёт. Но Наина к человеческой любви от рождения не привычная, и жизнью к ней не приучена. Ведьма уж много столетий как привыкла языком матерным со своими мужьями, духами лесными, разговаривать да в срамные игры играть. Хохочет Наина над молодцем, от сердца отталкивает, изгаляется, тепла-ласки не принимает! Ждёт, когда тот на её насмехательства в ответушку над ней насмехаться начнёт. И невдомёк ей было понять его обид человеческих на шутки её злобные. Потихоньку стал женишок ведьму бесить, гонит она его от дворца каменного прочь. Но тот не уходит, как прилип! Наина рассердилась, в птицу чёрную обернулась и в голову витязя клювом тюк, отлетела и смотрит: чи жив, чи мёртв? Затем вновь в девицу превратилась и хихикает. За обидушку, за злобушку пробрало вещего воина, разгневался он не на шутку, решил призвать к себе бога Сварога и выспросить у него о девке колдунье.
    Развёл ведун-колдун костёр среди пустыни, кинул в огонь горсть семян волшебной травы Тирлич и приступил к обряду. Что уж он там делал — неизвестно, но Явился к нему великий бог Сварог и спрашивает:
      — Ну ври, вещий смерд, пошто ты мой покой нарушил, святую трапезу прервал?
      — Не вели казнить меня, великий дух Сварог, ни мечом, ни огнём, ни молнией. Разреши слово молвить. Полюбил я пуще жизни красавицу пустынь Наину. Всю душу она мне выела, а замуж не идет, лишь птицей чёрной оборачивается и до смертоубийства доводит. Поведай мне, житель неба святого, какого роду-племени земная колдунья Наина?
      Удивился на речи такие бог Сварог, да и рассказал добру молодцу о злой судьбе красавицы богини Ягини. А когда узнал всю правду о невесте витязь ратный, осерчал пуще прежнего, возголосил:
      — О горе мне, горе! Принял я злую, старую ведьму за светлу, добру молодицу!
    И попросил он у Сварога смерти Ягиневой. Тот ответ держал такой:
      — Не может бог богиню жизни лишить, не в силах нам и высшую силу друг у дружки отнять.
      Задумался вещий витязь над ответом таким, а потом и говорит:
      — Ну тогда сжалься над всеми грядущими молодцами, коим, не дай бог, предстоит влюбиться в сумасшедшую старуху. Отними ты у неё незаслуженную младость, дай ты ей её века да тело дряхлое!
      Кивнул Сварог, обещал подумать и исчез.
      Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Наина ещё лет сто, не меньше, младой красавицей жила. А Витязь женился на девушке простой, хорошей; детями обзавёлся и помер на войне в расцвете сил. Помнится, долго тогда Наина от вести о смерти жениха своего среди пустыни хохотала. Так сильно хохотала, что бог Сварог в гневе молнии пускал! А ей всё нипочём, обернётся ведьма вороной, прилетит на поле ратное, сядет у мощей вещего витязя и последнее мясо с его костей обгладывает.
    «Нет, это не девка! — плевался Сварог, поглядывая на Ягиню из-за грозной тучи. — Ну что ж, так тому и бывать…»

      Вот с той поры и начала ведьма стареть. А как состарилась совсем, так стала смешна, горбата, нос крючком, уши торчком, морда сморщена, подбородок вострый, а голос сипл да коряв. И заела её тоска великая по своей избушке на курьих ножках да по нежити любимой. Решила она в лес родной податься и имя своё старое вернуть. И пошла.
      Пришла. Лес принял бабку в объятия, ему деваться то некуда. Да и леший с домовым по своей Ягине соскучились, им на её красу плевать, лишь бы рядом околачивалась сотоварищка по гадостям всяким. Так и зажили они с тех пор: Ивана — в печку, богатыря — в баньку, а грибников с ягодниками — в трубу.
    Наконец-то баба Яга обрела покой, счастье, имя своё вечное и славу нечеловечную. Может, она того и хотела с самого рождения. Кто ж её знает? 

    А ты спи, Егорка,
    не твоя это долька
    и не твоей невесты
    (если она честна).

    myblog 117 дн. назад
  • Добромир из Китеж-града


    / Из книги «Взыскание о граде сокровенном Китеже» /


    О запустении града того рассказывают отцы, а они слышали от прежних отцов, живших после разорения града и сто лет спустя после нечестивого, безбожного царя Батыя, ибо тот разорил всю ту землю заузольскую, а села да деревни огнем пожег. С того времени невидим стал град тот и монастыри его.

    Сию книгу-летопись мы написали в год 6759 (1251)


    / Легенда о славном Китеж-граде, который покоится на дне озера Светлояр близ села Владимирского в Нижегородской области /


    В конце 12 века повелел князь Юрий Всеволодович Владимирский построить на берегу озера град Большой Китеж. За дело принялись немедленно, и народ потянулся туда жить. А в 1237 году на Русь вторглись монголы. Услышал хан Батый о богатствах, что хранились в граде Китеже, послал он войска на город. Вел татар предатель Гришка Кутерьма, которого взяли в соседнем городе, Малом Китеже (нынешний Городец). Но в тот день близ Большого Китежа несли дозор три богатыря. Увидев врагов, один из них приказал мальчонке бежать в Китеж и предупредить горожан, тот кинулся к городским воротам, но стрела врага догнала его. Со стрелой в спине добежал малец до стен, крикнул: «Враги!» и упал замертво. Богатыри пытались сдержать ханское воинство, но погибли. На том месте, где они сражались, появился святой источник Кибелек. Монголы же осадили город. Горожане вышли на стены с иконами в руках и молились всю ночь. И тут свершилось чудо: зазвонили церковные колокола, затряслась земля, и Китеж стал погружаться в озеро Светлояр. Потрясённые монголы бросились врассыпную, но божий гнев настиг их: они заблудились в лесу и пропали. А город Китеж исчез. Но увидеть его может любой, в ком нет греха: отражаются церковные маковки и белокаменные стены в водах святого озера Светлояр.


    / Сказка /


    Ой, о славном Китеж-граде много было сказано, да не всё выговорено.


    От сиянья куполов

    каждый китежец готов

    свои глазоньки тереть

    да о мирной жизни петь:

    «Ай ты, бог всех миров,

    всех церквей и городов,

    защити и обогрей,

    отведи врагов, зверей,

    нечисть тоже уведи

    да во дальние земли»!»


    И чтобы эта песня

    казалась интересней

    в Светлояр венки кидали.

    Венки плыли и звучало:

    «Динь-дон, динь-дон!» —

    колокольный перезвон.


    Ну, то что бог услышал похвальбу жителей славного города Китежа, сомневаться нет причины, но понял он её, однако, по своему: у доброй матери Амелфии Несказанной народилось дитятко богатырское, личиком аки солнце ясное, и на третий день жизни он ростом был, как семилеточка. Ходили люди дивиться на младенца невиданного, головами качали, говорили:

    — Добрый мир при нём будет, добрый!

    Так и назвали богатыря Добромиром. Рос Добромир не по дням, а по часам, не успела луна обновиться, как он в совершеннолетие вошёл, наукам разным обучился: письму да чтению. И науки те впрок ему пошли: начитавшись о подвигах небывалых русских сильных могучих богатырей, заскучала наша детинка, затосковала.


    Добромиру дома сидеть было плохо,

    о «Вавиле и Скоморохах»

    читать уже надоело.

    — Не наше бы это дело

    махать кулаками без толку.

    Но если только…

    на рать, пока не умолкнет! —


    захлопнул Добромир книгу, пошёл во двор дрова колоть, но богатыри из заветных писаний всё нашёптывают и нашёптывают:


    «Выйдем, мечами помашем,

    домой поедем с поклажей:

    копий наберём браных,

    одёж поснимаем тканных

    с убиенной нами дружины.

    Хошь и тебе половину!


    Дома тебе не сидится?

    Не сидится, бери дубину!

    И про тебя напишут былину.»


    Эх, за обидушку, за злобушку пробрало младого сына Добромира от сих намёков воинственных! И побрёл он к матушке своей Амелфии Несказанной, да стал жалиться: мол, хочу всяким военным наукам обучаться, удалью молодецкой хвастаться, не к лицу добру молодцу взаперти сидеть в светлой горнице, на бел свет глядеть сквозь письмена заветные.

    Вздохнула матерь добрая Амфелия Несказанная и сына жалеючи, спровадилась за советом в палаты белокаменны к городской голове, посаднику княжескому. Заходила она к нему в гриденку, кланялась низко, челом била, речь держала:

    — Гой еси, отец ты наш Евлампий Златович, не вели со двора гнать, вели слово молвить, речь держать за чадо своё ненаглядное, младого Добромира, единственного богатыря во всём великом граде Китеже. Нунь стал свет ему не мил без дела ратного! Отправь-ка ты его на год-другой в стольный Киев-град, на заставушку богатырскую, военному делу обучаться, к тем богатырям воеводушкам, что на весь честной мир славятся подвигами своими да делами ратными.

    Нахмурился Евлампий Златович, ничего не ответил он честной матери Амелфии Несказанной. А как ушла она прочь со двора, так и задумался посадник думой тяжкою: неохота ему единственную силу-силушку в чужие края отпускать, ой да переманят Добромира богатыри киевские к себе в дружинушку, и жди-пожди, ищи-свищи его опосля, пропадай святой град без защитушки! Вздохнул городской глава и вышел во двор для раздумий. Глядь на голубятню, а там почтовые голуби гулят, крылышками машут, на мысль хитрющую толкают: «А и то верно, — подумал Евлампий Златович, — пошлю-ка я грамотку скорописчую на заставушку в стольный град, к богатырям тем киевским. Пущай сюда сами идут да научают нашего Добромира делам воинским!»

    Сказал — сделал! Написал писарь Яшка на пергаменте сию просьбу великую. Привязали эту грамоту к самой жирной голубке и отправили с богом.

    Долго ли коротко, но добралась голубица до самого Киев-града, до заставушки богатырской, нашла богатыря самого жирного и села ему на шелом могучий. Не шелохнулся богатырь, не почувствовал незваную гостьюшку на своей голове могучей. Зато другой богатырь заприметил неладное на шеломе у Ильи Муромца и говорит:

    — Чи Илья сидит передо мной, чи голубятня? Не пойму никак! А что наша дружинушка зрит-видат?

    Обернулись дружиннички на своего воеводу и захохотали что есть мочи!

    Ну, нам на их смех по боку, мы и не такое видали.


    Ходят слухи по Руси: на Луну летали

    баба Яга да три разбойника,

    и гуляли они там преспокойненько!


    / Но это из другой уж сказки.

    А ты, Егор, раскрой-ка глазки,

    и слухай всё про Китеж-град.

    Что-то ты не очень рад? /


    Так или не так, но прочли богатыри киевские просьбу горожан китежских. Посочувствовали граду беззащитному да стали решать: кого на выручку спровадить? Жребий пал на Добрыню Никитича и младого Балдака Борисьевича, от роду семилетнего (чтобы Добрыня зазря времени не терял, а зараз двух мальцов обучал). Ну и спровадили их обоих в славный Китеж-град, с глаз долой — из сердца вон!

    Сели добрые витязи на своих верных боевых коней Бурушек и поскакали, быстры реченьки перепрыгивая, темны леса промеж ног пуская. Во-о-он и озеро Светлояр виднеется, блином на сырой земле лежит, гладкими водами колыхается, голубой водицей на красном солнышке поблёскивает. Рядом град большой стоит, златыми куполами церквей глаза слепит. А на рясных площадях ярмарочные гуляния: люд честной гудит — торгуется, ряженые скоморохи народ забавляют, а игрушки Петрушки, как могут, детишек развлекают. Приземлились наши путники на самой широкой площади, прямо в телеги с товаром плюхнулись. Вот так взяли и опустились с небушка на землю. Народ в рассыпную:

    — Велканы-буяны! — кричат. — Великаны-буяны! Сзывайте войско охранное, бегите за городской головою!

    Кинулись, бросились горожане, а войска охранного то и нет. Стучатся к Евлампию Златовичу, тот выходит из терема на крыльцо, в ус подул, квасу испил, подумал, подумал и люд честной успокоил:

    — Похоже на то, что энто засланцы к нам прибыли, богатыри киевские, научать нашего Добромирушку вести бои оборонные, свят град от ворогов защищать!»

    — У-у-у! — народ остыл-отошёл и кумекать поплёлся: как прокормить тако громадное убожище. Всех троих богатырей, в общем.

    Добрались слухи о прибывших добромировских учителках и до самого Добромира. Сорвался он с печи, прихватив с собой калачи и понёсся быстрей ветра до гостей воеводушек. Вот уж они обнимались, целовались, братьями назваными нарекались! И отдохнувши да поспавши, на пирах почёстных погулявши, заладили они бои, драки, учения. Учились год, учились другой, а на третий год народ не выдержал, зароптал: дескать, ждать устали мы, когда все эти поединки закончатся. А и неспроста, вино богатыри хлебали бочками, мёд ели кадками, гусей в рот клали целиком, глотали не жуя, хлебов в один присест сметали два пуда!


    — И ни день, ни два,

    не желают боле

    крестьяне такой доли.

    Отправляй, царь батюшка,

    обоих в обратушку! —


    припёрся сплетничать, наушничать к Евлампию Златовичу мужичок-бедовичок.

    — Гыть, проклятый! — осерчал посадник княжеский. — Ни одной доброй вести не принёс ты мне за всю свою жизнь горемышную. Пошёл вон из града, с глаз моих долой! Иди-ка ты в малый Китеж-град, там и шляйся, ищи-свищи себе позорище на буйну, глупу голову.

    Деваться некуда, приказа барского никак ослушаться нельзя. Собрал мужичок-бедовичок котомочку, взял посох каличий и побрёл житья-бытья просить в малый Китеж-град. А как ворота городские за ним захлопнулись, тут же большой Китеж навсегда забыл про оборванца. Лишь маковки на церквях посерели. Тёр их, тёр игумен Апанасий, да всё без толку, так блеклыми и остались. Развели руками монахи, разбрелись по своим кельям, чертей с опаской проклиная, ведь с бесовщиной яро спорить и по сей день никто не отваживается.

    Но оставим те дурны приметы и вернёмся в гридню княжескую, где на лавочке резной сидит Евлампий Златович и раздумывает: «Нет, оно то оно — оно, мужик стонет, но пашет. Но и мужика, как ни крути, жалко. Опять же, казна городская пустеет.»

    Вдруг ставни от ветра распахиваются и в окошечко влетает Белая баба, опускается она на пол, подплывает к посадничку княжьему, садится рядом на лавочку, ласково заглядывает в его очи ясные, берёт белы рученьки в свои руки белые и слово молвит мудрёное:

    — Погоди, не спеши, милый князь, не решай сумбурно судьбу народную. Не пущай богатырей в родну сторонушку. Я пришла за ними, яки смертушка, як воля-волюшка. Коль оставишь их при себе ещё на год-другой, то отойдут они со мной в тот мир иной на бытие вечное, нечеловечное. А коль отправишь их взад на заставушку, так и не видать тебе большого Китежа: сбягёшь вослед за мужиком-бедовиком ты в малый град да там и сгинешь навеки! — сказала, рассмеялась и исчезла.

    — Нежить треклятая! — прошептал Евлампий Златович, опустился на коленочки и пополз в красный угол к святой иконочке. Челом побил, перекрестился ровно дюжину раз и пополз обратно. Залез, кряхтя, на полати и уснул в муках на перине мягкой, под одеялом пуховым.


    А наутро издал указ:

    «С Добрыни и Балдака слазь.

    Велено кормить, кормите.

    И это… боле не робщите!»


    Послушались мужики приказа боярского, разошлись по полям, по огородам: сеять, жать, скотину пасти.

    Проходит год, проходит два в крестьянских трудах тяжких: ироды былинные на выдумки спорые, принудили они народец китежский не токо себя кормить, а ещё и заставушки богатырские недалече у стен городских поставить. А сами забавляются в боях потешных, перекрёстных, да мечи куют, мужикам раздают, те их в руки брать отказываются: мол, господь нам завсегда поможет! Богатыри на поговорки эти дивились, доселе они с таким людом не сталкивались ни на прямоезжих дорожках, ни на путаных, заковыристых. Добрыня Никитич нахмурился, грозну речь держал:

    — На Русь печальную насмотрелся я да с такой горечью, что не утешился. Сколько ж ворогом народу топтано и не счесть уже даже господу! На своём веку нагляделся я на самых на дурных дуралеев, но таких, как вы, по всей сырой земле ни сыскать, ни отыскать, ни умом не понять!

    Да уж, то чудной народец был, блаженный: разумом как дитя, а мыслями где-то там, в сторонке. Лишь Евлампий Златович и Добромир понятие имели, ну им и положено по чину да по званию.


    * * *


    Вот ту пору тяжкую и прознал злой хан Батый о златых куполах церквей в граде великом Китеже, и послал он в Малый Китеж воинов всё покрепче разузнать. Гонцы возвратившись, докладывают: дескать, богатств немерено, но укреплён град заставушкой, в которой три сильных русских могучих богатыря службу несут, в чисто поле зорко глядят. Пообещал Батый трёх богатырей на одну ладошку положить, а другой прихлопнуть, как мух. И повел на Большой Китеж огромное войско.

    А на заставушне богатырской несёт караул сам Добромир, да всё вдаль глядит, под нос бубнит песнь народную:


    — Мы душою не свербели,

    мы зубами не скрипели,

    и уста не сжимали,

    да глаза не смыкали,

    караулили,

    не за зайцами смотрели, не за гулями,

    мы врага-вражину высматривали,

    да коней и кобыл выглядывали:

    не идут ли враги, не скачут,

    копья, стрелы за спинами прячут,

    не чернеет ли поле далече?

    Так и стоим, глаза наши — свечи.

    Караул, караул, караулит:

    не на зайцев глядит, не на гулей,

    а чёрных ворогов примечает

    и первой кровью (своею) встречает.


    Но вот приметил он тучу чёрную, тучу чёрную не от воронья, а от силы несметной Батыевой! Сила чёрная надвигается, сердце воина, нет, не мается, а биться перестаёт, Добромир приказ отдаёт:

    — Скачи, Балдак свет Борисьевич, к воротам городским, стучись что есть мочи, кричи зычным голосом: пришла беда откуда не ждали, магол прёт — берегов не видать!

    Прыгнул Балдак Борисьевич на коня вороного и помчался в славный Китеж-град, но стрела калёная чужеземная нагнала его в неровен час и ранила смертельно. Не упал младой богатырь на травку колючую, а доскакал до ворот и успел принесть вести горькия:


    — Тянет рать Батый сюда,

    закрывай ворота

    держи оборону,

    коль не хочешь полону!


    И упал замертво на мураву со стрелой в спине могучей.


    Павши замертво, не ходи гулять,

    тебе мёртвому не примять, обнять

    зелену траву — ту ковылушку.

    Не смотри с небес на кобылушку

    ты ни ласково, ни со злобою,

    не простит тебя конь убогого:

    «Ой святая Русь — то проста земля,

    хороша не хороша, а огнём пошла!»


    myblog 184 дн. назад

  • / Сказание о Евпатии Коловрате /

     

     Некий вельможа рязанский по имени Евпатий Коловрат гостил в Чернигове с князем Ингварем Ингваревичем. Услышал он о нашествии злого хана Батыя. И выступил из Чернигова с малой дружиною да помчался быстро. Приехал в землю Рязанскую, увидел её опустевшую: города разорены, церкви сожжены, люди убиты. И вскричал Евпатий в горести души своей, распалялся в сердце своем. Собрал небольшую дружину - тысячу семьсот человек, которых собрал вне города.  Погнались они за ханом, едва нагнали его в земле Суздальской и напали на станы Батыевы.  Начали сечь без милости так, что смешались полки татарские. Тут поймали татары из полка Евпатьева пять воинов, изнемогших от великих ран. И привели их к Батыю, хан их спрашивает: «Какой вы веры, с какой земли и зачем мне много зла творите?» Воины отвечали: «Веры мы христианской, служим великому князю Юрию Ингваревичу Рязанскому в полку Евпатия Коловрата.» Усмехнулся хан и послал своего шурина Хостоврула на Евпатия, а с ним сильные полки татарские. Обступили Евпатия татары, стремясь его взять живым. И съехались Хостоврул с Евпатием один на один. Евпатий был исполнен силою и рассек Хостоврула пополам до седла. И пошёл дальше сечь силу татарскую! Многих богатырей Батыевых побил: одних пополам рассекал, а других до седла разрубал. Испугались татары, видя, какой Евпатий крепкий исполин. И навели на него множество орудий для метания камней: били по нему из бесчисленных камнеметов. И убили его, а тело принесли к Батыю.

     

    / Поверье о белой лошади /

     

     В рязанской губернии, на кладбищах старинных, расположенных вблизи болот, слышны бывают песни да свист. Выбегает белая лошадь, оббегает всё, прислушивается к земле, раскапывает её и жалобно плачет над покойниками. Ночью над могилками появляются огни и перебегают на болото. Горят они так, что видно каждую могилку, а как засверкают, то видно, что на дне болота лежит. Поселяне говорят, что здесь когда-то было побоище. Сражались русские князья с татарами, бились не на живот, а на смерть. Татары уж было начали одолевать князей, как откуда ни возьмись, выезжает на белом коне неведомый богатырь со своими сотнями. Бьет да колет татар, направо и налево, и добил их чуть ли ни всех. Тут подоспел окаянный Батый, убил он богатыря, а белого коня загнал в болото. С тех пор белый конь ищет своего хозяина, а воинские сотни поют, свистят — авось откликнется удалой богатырь.

     

    / Сама сказка /

     

    Пела б я вам старинку,

    да закончились песни у Иннки,

    а посему

    слушай былинку мою.

     

     Ну так вот, по самой глухомани рязанской, по болотам топким да по кладбищам старинным бродит призрак белой лошади, а за нею следом войско сотенное тучей чёрною, ищут они хозяина своего — богатыря воеводушку Евпатия Коловрата, но всё не сыщут никак. Невдомёк им, душам умершим, знать правду суровую о том, что богатыри бессмертием обладают: павшие в бою богатыри переходят в мир сказочный и живут там вечно, гуляя по былинам, потехи мелкие перепрыгивая, а байки про меж ног пуская!

     И бродила так белая лошадь с войском сотенным еще б целую тыщу лет, а то и вовсе две, да прознал Евпатий Коловрат, что воины его верные и кобыла белая Зорюшка по кладбищам шастают, в болотах-топях вязнут, его, воеводушку, кличут. И стал он искать способ на землю грешную ненадолго вернуться, с собой в сказку дружочков милых забрать.

    Кинулся-бросился былинный, но никак из своего света белого выбраться не может! Бился, бился он с пространством тягучим, но всё зазря. А лошадь белая ржёт на болотах рязанских, копытом стучит, и его сотня смелая по кочкам пробирается, Евпатия кличет не докличется.

     Стал думу думати богатырь: как в мир неласковый пробраться? Год думал, другой, третий. Заболела от дум у него голова, и решил он идти выспрашивать совета у сильных русских могучих богатырей. Выслушали богатыри горе Евпатьево, почесали свои бошки мудрые, развели руками аршинными, пожали плечами, теми что с косую сажень, и отправили Коловрата за помощью к Бабе Яге, а более не к кому!

     Надел Коловрат свою кольчужку-рубашечку, взял булатен меч и отправился в чащу дикую к бабе Яге на велик поклон. Дремучий лес сказочный и расстояньица несусветные! Три года пробирался пеший богатырь к избушке на курьих ножках. Дошёл, наконец, поставил окаянную к себе передом, к лесу задом и стучится:

     

    — Открывай, бабуся,

    я к тебе несуся

    со своей кручиной!

     

    — Пишет сказку Инна! —

    выглянула баба Яга из окошка. —

    Знаю, знаю я твою беду,

    увяз по самую бороду:

    безлошадный по свету бродишь,

    покоя себе не находишь!

     

     — Так что же мне делать, бабка?

     — А ты, касатик, в дом зайди, поешь, попей, там и верное средство найдётся.

    Устал богатырь, проголодался, полез, кряхтя, в избушку. Заскрипела изба, застонала, просела до самой земли от тяжёлых доспехов богатырских, да и затаила на Евпатия обидушку чи злобушку.

     А баба Ёжка уже привечает былинничка, наливает иван-чай и супец из мухоморчиков подносит. Но Евпатий неловок оказался, пролил супчик нечаянно на пол, достал из сумочки серую уточку перелётную и велит карге добычу ощипать да на углях поджарить.

     Усмехнулась старая и сделала почти так, как велел Коловрат: ощипала серую уточку да щей с утятинкой наварила, немного мухоморчиков добавила на всякий случай. Наелись они оба, напились. Прикорнул Евпатий, а баба Яга достала большущую волшебную книгу и давай её читать, перелистывать:

     

     «Адамовы дети.

    В Смоленской губернии рассказывали, что Ева посоветовала Адаму, прежде чем идти к богу, спрятать часть детей в камышах, дабы тот не отобрал их в своё услужение. А как шел Адам обратно, так и думает: дай зайду, возьму своих детей из камышей! А их там уже и след простыл, сделались они тёмной силою: домовыми, лесовыми, водяными да русалками.»

     

     Тут злыдня избушка стала раскачиваться, усыплять бабушку, но Ягуся не унималась, продолжала читать:

     

     «Адамова голова — цветок.

    Растет кустиками с локоток, цвет рудожелт, красен, как головка с ротком. Трава эта облегчает роды, укрепляет мельничные запруды, внушает храбрость, помогает в колдовстве. Расцветает к Иванову дню. Нужно положить его в церкви под престол, чтобы он пролежал там сорок дней, после чего цветок получает такую чудодейственную силу, что если держать его в руке, то будешь видеть дьявола, чертей, леших — всю нечистую силу. Тогда можно сорвать с лешего шапку, надеть на себя и станешь так же невидим, как он.»

     

     Но избушка всё раскачивалась и раскачивалась. Баба Яга, наконец, устала читать, зевнула и сказала:

     — Всё, баста! И эта травка сойдёт. Пущай сорвёт детинка цветок Адамовый, найдёт лешака, покрадёт его шапочку и исчезнет в мир иной на веки вечные!

     Тут избушка на курьих ножках перестала раскачиваться, одобрительно крякнула и замерла. Ведьма растолкала богатыря, напела ему сладких песен про цветок Адамову голову, выпроводила вон со двора и завалилась дрыхнуть. Возрадовался Коловрат добрым советам бабы Яги и побежал быстрее ветра Адамову голову искать. Но Адамова голова — растеньице редкое. Бегал, рыскал он по тайге три года. Нет, не сыскал цветочка заветного. Уселся у ракитова куста, рыдает. Ай, пробегал мимо зайчишка: косой взгляд, большие уши. Увидал он слёзы горькие богатырские, сжалился над детиной, подкрался близко-близко и спрашивает:

     

    — Пошто плачешь, воин ратный,

    потерял свой меч булатный?

     

    Удивился богатырь на смелость заячью, вытер слёзы горючие и отвечает зверёнышу малому:

     

    — Не терял я меч булатный.

    Путь проделав семикратный

    не сыскал цветок волшебный,

    маленький такой, заветный.

    Нужен мне он позарез,

    чтобы в мир иной я влез!

     

     — Что за цветочек? — навострил уши зайчишка. — Я про любую сказочную траву много чего знаю!

     Обрадовался Евпатий, рассказал про свою беду, да про Адамову голову и ещё много чего лишнего сболтнул. Аж ворон, дремавший на ветке, встрепенулся и заслушался.

     — Знаю, знаю я такую травку! — воскликнул заяц. — Она неподалёку растёт, пойдём покажу.

     Поднялся богатырь на резвы ноженьки, поскакал быстрёхонько вслед за заюшкой, и ворон за ними увязался — следить да вынюхивать. Нашел косой травку волшебную в овражке у ручья. Глядь, а та зелёная, токо-токо цветочки увяли. Эх, до Иванова дня ещё долго, почти год ожиданьица. Но серчать да жалобиться некогда, надобно место нежилое обживать, избу рубить да баню строить.

     Вот так день за днём и потекли: справил Евпатий дом, поставил баньку. Живи да мойся, в лес на охоту ходи. Ну и повелось: заяц в доме прибирается, щи варит, капусту в огороде выращивает; человек в лес за добычей хаживает; а ворон на ветке сидит, зорко за братьями назваными приглядывает, к бабе Яге туда-сюда с докладом летает.

     Ой и понравилась зайцу такая жизнь! Уютно, тепло в избе жить, и опять же, под охраной могучей. Вот и задумал косорылый неладное: пошёл как-то ночью к ручью и выкорчевал всю мураву волшебную, корешки погрыз, пожевал да по ветру раскидал.

     Не сразу хватился богатырь Адамовой травки, а как хватился, так уж поздно было: стоит сыра земля у ручья, лопухом да борщевиком зарастает. Заревел богатырь на весь лес от злобушки лютой! Затрепыхалась на древе ветка с вороном, взмахнула птица чёрная крылами, закружилась над Евпатием да за собой в лес зовёт. Выругался детина богатырская и вслед за вороном отправился «на авось», а тот летит прямёхонько к хозяйке своей, к ведьме бабке Яге.

     Зайчишка же трусливым сказался, сперва в хате спрятался, а потом и вовсе в тайгу сбежал. С тех пор так от людей и бегает: как завидит охотника перехожего, замрёт в испуге, а отмерев, текает прятаться в чащу!

     

    * * *

     

     Эх, не месяц на небе блином повис — окошко у бабы Яги светится, ждёт Евпатия в гости. Знает старая ведьма о проделках хиторомудрого зайца, да не по наслышке, а от ворона верного. Двери отворила, ухи из жаб наварила, пол метёт да песни поёт.

     Злой, яки пёс, влез в её хату русский могучий богатырь. Опять просела избушка на курьих ножках до самой сырой земли, закрякала, заскрипела враждебно! Но хозяйка уже воркует, потчует гостя и утешает как может:

     

    — Ты поешь, попей, Коловратий,

    да поспи, отдохни на полатях.

    Знает пташка моя дорожку

    к волшебной траве. Поможет!

     

     Не стал Коловрат душу самому себе травить, поел бабкиной ушицы из жаб да лягушек, испил чай зелёный валерьяновый, а после завалился на лавку и захрапел. Спал, однако, не долго. Избе надоело в землю проваленной стоять: ни побегать тебе, ни поплясать — лапы куриные поразмять! И давай она качаться да трястись быстро-быстро.

     Вскочил богатырь с испугу, плюнул в угол, да и выбежал вон! Встрепенулся от сна и ворон на сосне, взмахнул крылами и полетел, зазывая за собой воина. Шли они долго, почти год. Евпатий на друга бывшего чертыхается и обещает на весь заячий род сезон охотничий объявить, чего ранее делать роду людскому никак не дозволялось. Ворон же поодаль летит, в друзья к богатырю не набивался, глазами хитрыми поблёскивает, добычу сам себе добывает.

     В аккурат к Иванову дню подошли они к быстрой Ильмень-реке. Глядь, а вдоль бережка растёт Адамова голова, и той травы у речки видимо-невидимо, вся пошла цветом алым! Обрадовался Коловрат, благодарит птицу чёрную, кланяется, на колени припав, и цветы волшебные рвёт. Нарвал охапку и бегом в ближайшую церковь, пока не завяли.

     

    А церква — колокола, колоколища,

    вкруг неё стоят осиновы колища,

    изнутри духовный льётся цвет!

    Чёрну ворону туда и ходу нет.

     

     Разминулись походнички в разные стороны: ворон к бабе Яге полетел доклад держать, а Евпатий прямиком в златую церковь! Крест кладёт по-писаному, поклон ведёт по учёному, входит в святилище к алтарю, прячет под престол Адамову голову, да и уходит на сорок дней выжидать обряда-таинства. Но образа святых на иконках хмурятся, как будто сказать чего хотят, но не могут. Замерла церковь на долгих сорок дней. Поп батюшка вернулся с обеда, ничего понять не может: свет духовный подевался куда-то, иконки сирые висят, мироточить перестали.

     А Евпатий в деревеньку пожить да постоловаться отправился, вдовушек ласковых поцеловать. И время полетело быстро-быстро! Вот уже и пора за магическим цветком верстаться. Дождался Коловрат, когда церква опустеет, пробрался тихонечко к алтарю, вытащил из-под престола Адамову голову, засунул за пазуху и восвояси! Вздохнула церковь облегчённо, выпустила на мир божий свой духовный свет, который и по сей день тебе глаз слепит. Али не чуешь?

     

    * * *

     

     Теперь другая задача встала колом перед былинным богатырём: как лешака в лесу найти да шапку с него содрать? Ведь леший, говорят, невидим, на зов не откликается, а если и покажется кому, так токо деткам малым, бабам робким иль мужичкам трусоватым. А наша детина никаким боком в эти списки заветные не был вхож. Сел Евпатий на пенёк думку думати. Ворон тут как тут, грамотку скорописную от бабы Яги в клюве держит. Кинул он её в руки богатырю, тот развернул берестянку и давай читать:

     

    «Ну и дурак же ты, Коловратий,

    на тебе пахать и пахать бы!

    Ну-ка, вытащи траву из-за пазухи

    и узришь всю нечисть, что лазает

    по лесам, полям и оврагам,

    по пням да злющим корягам.»

     

     Что ж, вынул Евпатий зачаровану Адамову голову из кармашечка нагрудного, повертел в руках, покрутил, и вдруг бел свет вокруг него помутился, посерел от нечисти всякой! Ой, не знал доселе богатырь, не ведал, что на миру столько злых духов живёт: летают, ползают и ходьмя ходят. Как же в этом месиве лешего то разглядишь?

     Вздохнул ворон, кивнул вояжке, мол, за мной ступай, да и полетел лешего сыскивать. Поднялся с пня Евпатий и потелепался за ведьминой птицей. Бродили они среди зла поганого три дня и три ночи, забрели в бор далёкий, лес тувинский, в тот что стоит к монголкам передом, а к матушке Руси задом.

     А как зашли они в лес тувинский, так сразу и развеялся от нечисти белый свет. Хотя свету белого богатырь так и не узрел: всё елки да ели — темно кругом от хвои.

     — Ну вот, — вздохнул Евпатий, — пропала волшебная сила у Адамовой головы, токо выкинуть её и осталось, проку от муравушки никакого!

     — Погодь добром раскидываться! — заговорил ворон человеческим голосом. — Чуешь, глаз дурной следит за тобой?

     Нахмурился Коловрат, поверил птице, плечи расправил, достал булатен меч и закричал во весь голос:

     

    — Выходи, колдун-ведун, битися!

    А коль ты змеевич, то махатися!

    Негоже прятаться, не по нашему

    за кустом сидеть. Иду скашивать!

     

     Задрожал от страха ракитов куст, и выходит оттуда голый, тщедушный старикашка с длинной бородой, серо-зелеными запутанными волосами, в которых торчат листья да ветки. Кожа у него серая, на лице ни бровей, ни ресниц, большие зеленые глаза светятся бесовским светом, а на голове старая широкополая шляпа. Это и был лешак.

     Заметил леший, что богатырешка в руках сухоцвет Адамовый держит, а сам на шляпу его поглядывает. Разозлилась нежить, осерчала и вдруг стала расти: росла, росла и достала головой до верхушек самых высоких деревьев, захохотала и зовёт Евпатия битися да махатися. И пошёл на лешего Евпатий мечом булатным, но не тут то было: колет нечистого в ноги, а меч сквозь призрачное тело проскальзывает, так что толку от этих уколов — ничуть. Нет, не одолеть Коловрату духа лесного!

     А ворон, полюбовавшись на сие зрелище часок-другой, спокойненько так подлетает к голове лешего и своим клювушком срывает заветную шапочку, да кидает её на голову воеводушке. Как оказалась шляпа лешего на голове богатыря, так нечистый дух уменьшаться пошёл, ростом стал ниже травы, ай и вовсе в ней затерялся. Ворон же каркнул ехидно да в обратку к бабке Ёжке направился.

     

    * * *

     

     Коловрат и вовсе исчез из сказки: попал он, наконец, в наш мир да в твоё время. Огляделся по сторонам, никаких особых перемен в лесу тувинском не приметил. Зато хлоп-хлоп себя по бокам, а те прозрачные стали: гуляют руки по телу, сквозь плоть проскакивают. Ой, не любо тако диво богатырю! Чи духом бесплотным наш вояка заделался?

    Но делать нечего, поплёлся былинничек к болотам рязанским да к кладбищам старинным. Как дорогу чуял, сам не знал, но шёл правильно, путём-дорожкой прямоезжей, напролом сквозь дерева и горы высокия.

    Худо-бедно, но наконец добрался бестелесный дух Евпатия к болотам рязанским, к тем кладбищам старинным аж на тридцать третий день. А в дороге ни есть, ни пить не хотел, всё твердил имя лошади своей да дружинушку любимую поминал.

    Ну вот и болота те заповедныя да кладбища жуткие, брошенные. Кликал, кликал воеводушка дружину свою верную да кобылу Зорюшку, никто на его зов не откликается. Устал, лёг спать под крестиком могильным.

     Наступила ночка тёмная. Зашуршали дерева, заколыхалась мурава, заморгал на небе месяц ясный, послышался гул, свист да топот копыт! Пробудился Коловрат, поднялся на ноженьки резвые, побежал в ту сторону, где шум гремит. Добежал, видит: лошадь белая скачет, а за ней сотня богатырская, и кличут они его, Евпатия. Закричал тут воевода зычным голосом:

     

    — Гой еси, моя сотня семисотенка,

    гой еси, моя Зорька родненька,

    вы пойдите же ко мне обниматися,

    верой, правдою служить да брататися!

     

     Кинулись они, бросились в обьятъя дружеские, рыдали от счастья, друг на друга не нарадовались. А белая лошадь копытом бьёт, спину хозяину подставляет. Когда ж поутихли да поугомонились страсти на болоте рязанском, позвал Коловрат с собой в мир сказочный всю дружинушку верную. Прыгает он на кобылушку, велит войску смелому за ручки белые ухватитися, а сам одну руку положил на плечо воина первого, а другой рукой сорвал с себя шляпу широкополую. И…

     Провалился Евпатий обратно в сказку. Встал, ощупал себя: жив, здоров, в теле плотном да в разуме добром. Огляделся кругом: нет нигде ни дружины его, ни лошади белой. Осерчал, надел шапку лешего на голову. И оказался вновь в реальном мире рядом со своей сотней верной да с кобылой боевой Зорюшкой. Хмыкнул от удивленьица богатырь и снова снял шапку волшебную. Опять воплотился у болота сказочного Коловратий несмышлёный, избушкой на курьих ножках заговорённый.

     Десять раз шнырял туда-сюда могучий русский богатырь, а на одиннадцатый раз устал, да и в понятие вошёл, что перед ним стеною встал выбор велик: либо духом прозрачным остаться с любимой лошадью своей да с дружиной беспомощной, либо одному взад верстаться. Думал богатырь день, думал ночь, на одну чашу весов укладывал подвиги свои ратные, на другую — бродить по болотам, шлятися, бестолку удаль молодецкую хоронить-ховать.

     И стало казаться богатырю, что лошадь белая на него пустыми глазами смотрит, и сотня семисотенная какая-то неживая, а бесчувственная, яки солдатики деревянные — как поставил, так и стоят, не шелохнутся. «Иль просто сильно хотят со мной уйти: стараются, строй держат?» — подумал.

     — А-а-а! — вскричал от отчаянья Евпатий Коловрат и сдёрнул с себя шапку в последний раз. Да и ушёл в свой мир навсегда, туда, где монгол до сих пор покоя русским людям не даёт, туда, где баба Яга вредности честному путнику чинит, где леший на малых детушек страх наводит!

     А что лошадь? Белая лошадь и поныне по рязанским заброшенным кладбищам гуляет, ищет хозяина своего, плачет. Иди-ка её поищи! А коль домой не вернёшься, значит, тебя сотня богатырская срубила, и лежать тебе на дне болота. Нам не сыскать!

     

    А ты спи, Егорка,

    ведь по свету долго-долго

    сказке Иннкиной носиться!

    Говоришь, тебе не спится?

    myblog 209 дн. назад
  • Инна Фидянина Зубкова обновил(а) стихи в дневнике Древние войны...

    Русь в огне, дыму да с мечом нужна


    Русь стояла не со зла
    и увенчана была
    болванами: сварогами,
    перунами, даждьбогами.
    А кто богов этих не знал,
    тот и замертво лежал.

    Ой святая Русь — то проста земля,
    хороша не хороша, а огнём пошла!

    Павши замертво, не ходи гулять,
    тебе мёртвому не примять, обнять
    зелену траву — ту ковылушку.
    Не смотри с небес на кобылушку
    ты ни ласково, ни со злобою,
    не простит тебя конь убогого!

    Ой святая Русь — то проста земля,
    хороша не хороша, а огнём пошла!

    Золотые жернова не мерещатся,
    перуны в огне наши плещутся,
    а доплещутся, восстанут заново,
    не впервой уж им рождаться замертво!

    Ой святая Русь — то проста земля:
    хороша не хороша, но с мечом нужна!

     

    Караульщики


    Мы душою не свербели,
    мы зубами не скрипели,
    и уста не сжимали,
    да глаза не смыкали,
    караулили,
    не за зайцами смотрели, не за гулями,
    мы врага-вражину высматривали,
    да коней и кобыл выглядывали:
    не идут ли враги, не скачут,
    копья, стрелы за спинами прячут,
    не чернеет ли поле далече?
    Так и стоим, глаза — свечи!

    Караул, караул, караулит:
    не на зайцев глядит, не на гулей,
    а чёрных воронов примечает
    и первой кровью (своею) встречает.

     

    Виновата ты, Русь, сама


    Нет на свете ненастья,
    только мгла, мгла, мгла!
    Нет и не было счастья,
    виновата ты, Русь, сама: 
    сама себя ты кормила,
    сама себя берегла.

    Что же это такое было?
    Чёрна туча на мир легла.
    Смотри не смотри: не видно
    ни деревень, ни полей.
    Обидно, обидно, обидно,
    церкви опять в огне!

    — Мужичьё, старичьё, парнишки,
    собирайся земская рать!
    Слышишь, лихо уж дышит,
    нам его бы догнать!

    Нет на небе рассвета,
    только дым, дым, дым.
    Нет тёмной силище счёта,
    но землю не отдадим!

    Кричи не кричи, всё плохо:
    старики не удержат мечи
    и безбородые крохи,
    а мужики полегли.

    Иди один княже на «вы»!
    Посмотрим с неба мы,
    как ты долбишь хазарина —
    степного вольного барина.

    Коль один ты воин в округе,
    все назовут тебя другом,
    а как в поле сляжешь,
    так и нам о войнах расскажешь.

     

    Небо тёмное, небо хмурое


    Тучи грозятся и печалятся.
    Добру молодцу, ой, не нравится
    небо тёмное, небо хмурое —
    сила чёрная, полоумная,
    полоумная сила-силища,
    она прёт куды не просили её!

    Гостям непрошеным мы не радые,
    эти шляхтичи — просто гадины!
    Ты не трогай Русь, не тревожь её,
    уходи в свою Черногорию,
    в Черногорию да в Литовию!

    * * *
    Да не волнуй ты, воин, свою голову!
    Убрались они в Черногорию,
    в Черногорию и Литовию,
    по своим расселись домам.
    Слово шляхтичи не известно нам.
    Нам другое слово известно:
    фашисты — страшная месса!

     

    Мысли героя после боя


    Герою — почёт и победа!
    Но думает он не об этом.

    Герой о будущем нашем:
    «Победа! Всё будет краше,
    вот заживём мы на воле:
    хазар более не беспокоит,
    города пойдут разрастаться!
    С частоколом не надо бы расставаться
    и не распустим дружину,
    меч за печь не закину.
    Что-то мне беспокойно,
    кораблями пахнет с поморья,
    с Османии, что ли, прут?
    Да нет, показалось вдруг.»

    Герою — почёт и победа!
    Но думает он не про это,
    героя сама тишина волнует:
    «Наверное, перед бурей.»

     

    О чём воин думает


    О чём воин грустит,
    о чём думу думает:
    «То ли сердце болит,
    а хочешь, вынует
    его всяк, кто думать не хочет,
    кто над смертию лишь хохочет,
    кто сыт одними набегами,
    кличут их печенегами.
    А что печенегу надо?
    Бабу нашу и злато,
    а ещё пшено.»
    Под ногою хрустит оно.

    Ехал русич и думал:
    «Мож, печенег и умный,
    живёт себе жизнью привольной:
    ни работы, ни дома.
    Хорошо у костра петь песни!
    Жизнь у них интересна.
    Интересно доколе?
    Не могу собак терпеть боле!»

    И от зависти (а не из мести)
    решил воин жить интересно
    и отправился в путь,
    чтоб у костра прикорнуть,
    попеть народные песни,
    печенегов одежду развесить,
    мечи и головы пересчитать
    у убиенных врагов, да лечь спать.

     

    Его голову мудру беречь


    Какову печаль
    сбирать нам сильным и смелым?
    И где бы воин умелый
    ни шастал,
    пред какими полями ни хвастал
    своей победой,
    ему покоя всё нету!

    На челе не расправит брови:
    «Нет на Руси больше воли.
    Татар, монгол, печенег —
    за набегом набег!
    Дитё мрёт не родившись.
    Я в степи заблудившись,
    не видел б всё это.
    Нет плети
    на злого Перуна,
    наибольшущего вруна,
    сулившего милость и счастье.
    Эх, с коня не упасть бы,
    эка как стремена повисли.
    Прости, Перун, мои мысли!»

    *
    Так какову печаль
    сбирать сильным и смелым?
    Был бы воин умелый
    и меч —
    его голову мудру беречь.

     

    Поле чёрное от грозы-беды


    Поле чёрное не от ворона,
    поле чёрное — не дожди прошли,
    поле чёрное от грозы-беды.

    Ты не бей себя кулаком во грудь,
    ты не дай душе во грозу уснуть.

    Тяжела, лиха наша жизнь-судьба,
    наша жизнь-судьба ой как подмела:
    смела ворона с пути.

    Ты, помор, к нам не ходи;
    не ходи до нас, варяг,
    у тебя ведь всё не так,
    всё не так, как у нас,
    не в поту добыт припас,
    не тяжёлым трудом,
    и твой смысл совсем не в нём.

    А мы стоим насмерть
    за труд, хлеб и скатерть!

     

    Нет, с коня тебя не снять


    Что ж ты, воин
    (вроде бы и не болен)
    с поля бежишь
    али к бою спешишь?

    Волен не волен,
    кровью отмоем
    страх лошадиный.

    Ну что ж ты, былинный:
    али силушка ушла
    из под ног, из под копыт?
    Ты не ранен, не убит.

    Вороти-ка коня и
    пошла, пошла, пошла!
    Иди сечь да рубить.

    «Малых деток не забыть,
    не забыть родную мать!»

    Нет, с коня тебя не снять!

     

    Злобный тюрок


    Что ты хочешь, злобный тюрок,
    от бескрайних полей?
    Надо, надо (нет, не надо)
    крови русской: «Бей, убей!»

    На телеги скарб положишь —
    в чисто поле увезёшь,
    злато, серебро разложишь
    и с собой всё заберёшь.

    Налюбуясь ваша баба
    на злачёное кольцо,
    толь откинет, толь оденет,
    да не в пору ей оно!

    Кости, кости, кости, кости,
    золотые пояса.
    У костров от тюркской злости
    даже нечем и дышать.

    Что ты хочешь, враг поганый,
    от русой девичьей косы?
    Скосят, скосят, скосят,
    скосят тебя русские сыны!

     

    Год урожайный


    На хазара в шеломе с мечом,
    на хазара со смертью в руках.

    Но отрепью всё нипочём!
    А они нам — болью в висках.

    «Вот каждому свою бы земельку,
    жили б дружно, пряли кудельку.»

    Но чёрту это накладно,
    ему пашня в мужицких руках — неладно,
    им бы, чертям, поживы.

    — А ну, ребята, вперёд пока живы!

    Какой год, однако, стоял невезучий:
    урожайный — рожь горела получше.

     

    Милый рыцарь


    Биться, сечься — вот и не будет скуки:
    ухватилось копьё за руки,
    ухватилось, не прыгнет обратно.

    Что ты злишься, рыцарь ратный?
    Про тебя написана баллада,
    про тебя написана и повесть,
    повесть почему-то не про совесть.

    Пал соперник, не поднимешь,
    латы ты с него потом все снимешь,
    на себя примеришь — не подходят.

    Чей-то дух чужой над мёртвыми телами ходит,
    бродит дух и ждёт ещё поживы:
    «Милый рыцарь, милый, милый, милый!»

    Ты о чём задумался в годину?
    Из себя ты выдавил мужчину.
    Дух чужой в твой дух заходит смело
    и копьё берёт. Ай, полетело!

     


    Нам ли с чёрной силой не маяться


    — Слышь, отец, туда поскакали!
    «Что мы там, сыночек, не видали?» 
    — Чуял я там, батя, печенега:
    вишь, трава колышется от бега,
    и за бугром
    пахнет ём!

    «Ты, сын, погодь,
    я приметил вродь
    след от солнышка левее.
    Скачи в хутор скорее,
    пусть мужики собираются.
    Нам ли с чёрной силой не маяться?»

    * * *
    Нам ли с силой чёрной не маяться,
    нам ли от набегов их каяться,
    нам ли жизнь свою прожигать?
    Нам бы в поле чистое, там лежать.

    И пусть ковыль не шевелится,
    моим сгнившим костям мерещится:
    враг, враг, враг...
    Вот так.

     


    Рапира мира


    Рапира мира меня любила,
    рапира мира была строга,
    рапира мира жила без мира,
    рапира мира — родитель зла.

    Не свет тут клином сошёлся,
    клинок великий нашёлся,
    клинок воткнул кто-то в горы —
    вот вам мировое горе.

    Плоха ль такая картина,
    она никому не претила,
    она намазана маслом
    на холст земли прямо красным.

    И кого б ни любила рапира:
    она погубила полмира,
    полмира у нас недожило,
    недоело, недолюбило.

    А и какое нам дело,
    что кому-то чего-то хотелось?
    Просто так было и будет:
    рапира мира про нас не забудет,
    рапира мира по нас не заплачет,
    она ни мать и ни мальчик.

    Только глазам очень больно:
    ни вольно, ни вольно, ни вольно!
    Целуют нас мёртвые люди.
    Так будет, так будет, так будет.

     

    Боярина повязали


    Боярина, что ли, взяли?
    Схватили и повязали.
    Никуда ж ему больше не деться
    из вашего туретства!

    Не выкупит его княжья община,
    зачем им лишний мужчина
    на пиру боярском?

    А на орды турецки, татарски
    и простолюдинов хватает.
    Вот так. Лихо знает.

    Готов княже к смерти.
    Не впервой уж (верьте не верьте)
    умирать роду барскому от безделья
    на чужбине с похмелья.

     

    Опричнина на вас, на нас и на морду вашу крестьянскую


    (Великий Новгород 1471 год и до Литовии предатели охочие)


    Русь держалась за землю коромыслами,
    пахла податью, зерном, дурными мыслями.

    Неприкаянный народ, не охаянный,
    размечтался о загадочной Дании,
    о Польше да о Литовии:
    «С Казимиром мы
    давно не спорили!» —
    и ругая москвича,
    собираться рать пошла.

    Сороктысячная рать
    идёт град оборонять
    не от ворога чужого,
    а от русича родного,
    от великих князей
    москви-москви-москвичей.

    «Ненавидим царя,
    Новгород — усё Литва!» —
    пело песни семя
    позорное. Измена.

    Год в годину.
    «Тебе половину, мне половину.
    Предателя сдвину!» —
    подумал царь Иоанн,
    и повёл войско сам.

    А год стоял совсем нехороший —
    урожайный! Намертво был уложен
    последний ребёнок на пашне.
    Знай, что ли, наших.

    Не пожалев ни матери, ни отца,
    складывал царь трупы без конца:
    «Знай наших,
    изменник каждый!»

    А во поле звёзды коромыслом.
    Чёткое сечение — злые мысли
    самого Иоанна:
    «Не оставлю камня на камне!»

    Камень не железо,
    долбанёшь и треснет.
    Если Новгород в огне,
    то к заснеженной зиме.

    * * *
    А снег валит, валит и валит,
    он мысли наши развалит
    плохие и хорошие.

    Русь по капелькам сложена
    маленьким да кровавым.
    Кто нынче в ней правит?

    Динь-дон динь-дон.
    Кто в Литовию влюблён,
    чёрт на твою душу!
    Москва имеет уши.

     

    Чужие земли кому-нибудь пригодятся


    Чужие пустые земли так желанны!
    На своих пахать некому,
    свои пустые стоят.
    Но манит душа короля куда-то
    в чужие края неизведанные.
    И собирается армия 
    да кликаются войска!

    Так из века в век.
    Слаб человек,
    но силён войной.
    «Кто тягаться со мой?» —
    говорит очередной король
    и в бой!
    А падёт войско иль победит — неважно.
    Ведь он король самый отважный!

    Чужие пустые земли,
    может быть, когда-нибудь
    кому-нибудь пригодятся.
    И новые воины наплодятся
    из утроб матерей.
    Но кто-то с неба кричит: «Смелей!»
    И опять собирается армия,
    и снова идут войска
    в никуда.

     

    Баба и бравада


    Какой бабе
    больше всего надо?
    Самой отважной,
    которой не важно,
    что она недотрога,
    она постоит немного,
    на коня
    и в тёмные леса!

    Вон её лошадь рыщет,
    чего-то всё ищет:
    врага или лешего
    самого бешеного.
    У копья остриё заточено,
    а ясные очи
    не дрогнут,
    и на подмогу
    ей никого не надо.
    Бравада, бравада, бравада!

    *
    Что ж ты, девушка,
    от копья чужого упала:
    своих женихов было мало?
    Видимо, мало
    на тебе их было повенчано.
    Улетала душа твоя кречетом.

     

    Сердце своё береги


    Если нам объявили войну,
    то я на неё пойду!
    Если кругом враги,
    то сердце своё береги,
    до него тут много охочих!

    И тёмной, тёмною ночью
    не спи и не плачь сиротливо,
    а за сердцем следи родимым,
    самым красивым на свете,
    от него ещё будут дети,
    как закончится наша война.

    Но нынче нам не до сна,
    ведь нам объявили войну,
    и я на неё иду:
    я иду на фашистов смело,
    на их марши и крашу набело
    историю своей маленькой кровью.

    А ты в том времени хмуришь бровью
    да в бой идёшь на печенегов,
    варягов, татар и греков.
    Две женщины — две судьбы.
    Сердце своё береги!

     

    Я мысли свои косила


    Какой невиданной силой
    я мысли свои косила
    и брала города: 
    город Астрахань, город Акрополь,
    город совсем далёкий,
    которого нет на планете,
    о котором мечтают дети, 
    город самый красивый,
    самый счастливый
    и беззаботный,
    где нет графиков плотных,
    где поезда уносят лишь в сказку,
    где каждый житель самый прекрасный
    на свете!

    Эх, милые, милые дети,
    я такой город разрушу:
    не пущу в ваши души
    праздность и лень.
    Дребедень, дребедень, дребедень.

    * * *
    Я брала города большие
    своей невиданной силой!
    Я плакала на руинах
    и рисовала картины,
    картины совсем другие: 
    метро, работа, забота,
    как кто-то спасёт кого-то.
    Потом их рвала и топтала.
    Чего хотела? Не знала.

    А где-то есть Наукоград,
    там любой мне будет рад.
    Я этот город не возьму,
    лишь письма длинные пишу:
    «Какой невиданной силой
    я мысли свои косила
    и брала города большие,
    которые мирно не жили!»

     

    Старый волхв


    Старый волхв пошёл в бой —
    размахался клюкой!
    Только старому волхву
    ратна сечь не по плечу.
    А старым волхвам,
    ой, сидеть бы по домам.
    Нету магии у боя.

    Что же это за такое:
    он клюкой да заговором
    с самим булатом спорит!
    Меч лихой, лихой, лихой
    летит, свистит над головой
    и копьё лихо
    прямо в дыхо.
    И чего тебе, старик, не стоится,
    отчего норовишь завалиться?

    Унесут тебя еле живого.
    3нахаря позовут, тот сготовит
    целебное зелье:
    — Пей, не болей!

    Волхв, оклемавшись, спросит:
    «Чья взяла?» — Наша косит!
    «Не зря старался!» — уснёт счастливый.
    — Благодаря Волхву победили! —
    судачит народ, 
    а народ у нас не врёт,
    ему врать не велели.
    Вот те и сила магии веры!

     

    Воин-кудесник, тревоги вестник


    Воин-кудесник
    поёт не песни,
    а заговоры:
    «Кото-который
    день у боя?
    У того боя,
    кото-который
    сгубил все пашни
    и сёла наши!»

    Куде-кудесник,
    тревоги вестник,
    вестник несчастья,
    а все напасти
    на тебя свалят,
    зава-завалят
    за то, что плохо
    куде-кудесил.

    Пойдёшь ты лесом,
    пойдёшь ты полем,
    кото-которым:
    сам и вспахал,
    сам и засеял.
    Бедою веет,
    кудесник, чуешь?

    Куда ты дуешь?
    Твои уж угли
    давно потухли.
    Кричи свои заговоры
    врагу навстречу!
    Из сала свечи
    разгонят духов.
    А вражеские тела
    разгонит сила богатыря!

    Куде-кудесник,
    победы вестник
    пойдёт навстречу
    моим предтечам.
    Я не перечу.

     

    Сто веков назад, я молодая


    А история была такая:
    сто веков назад, я молодая,
    ни печали тебе, ни тоски,
    лети себе и лети!

    Мой муж ненормальный немножко,
    называя меня своей крошкой,
    всё тянул и тянул куда-то
    к другим мирам во солдаты,
    в новые битвы толкая:
    «Дерись хоть со мной, дорогая!»

    И ни печали тебе, ни тоски,
    к новым победам лети!

    Мы в новые битвы летели,
    песни победные пели
    и не возвращались обратно,
    а к новым мирам! Невозвратным
    войском себя называли,
    в дальнюю даль уплывали,
    где ни тоски, ни печали.
    Начинай, мой милый, сначала.

    А история, дети, такая:
    сто тысяч веков назад, я молодая,
    муж мой и ветер,
    вот он то за всё и в ответе!

     

    Женщины-воины


    Нам неважно кто нас любит,
    пишет о нас, мечтает или забудет.
    Для нас бумажные вихри — лишь пыль!
    (Кто меня потроллить забыл?)
    Кто ещё не вытащил меч?

    Нам любовь свою бы сберечь
    (и я её крепко держала),
    но любви всегда не хватало
    для нас, женщин из племени войн.

    Ты меня лучше не тронь!
    Тропами партизанскими я ходила,
    делала вид, что любила.
    Поэтому, милый, не надо,
    нету у нас бравады,
    нам язык не развяжешь,
    по рукам и ногам не свяжешь.
    Ведь мы делали вид, что любили,
    а сами шагали, шагали и били!

    *
    Теперь вы слагайте легенды,
    придумывайте сантименты
    девам, рождённым для смерти.
    И в нашу любовь, святость верьте!

     

    Мы сами себе командиры


    Я говорю: «Так надо!» — 
    и иду спасать мир,
    а в этом мире награда —
    ты сам себе командир.

    Мы сами себе командиры,
    ты сама себе рядовой,
    в устах припорошены вирши,
    чуток отдохнём и в бой!

    Незачем этому солнцу
    так беспощадно палить,
    ведь рукоятка от сердца —
    это тонкая нить:
    маленький, маленький лучик
    на длинном, длинном пути.

    У меня заветный есть ключик,
    ты ко мне подойди: 
    я сердце твоё открою
    и чувства с собой заберу.
    Нет, я конечно, не спорю,
    любовь мешает в бою.

    Но мы говорим: «Так надо!» —
    и снова идём спасать мир,
    а в этом мире награда —
    ты сам себе командир.

    Мы сами себе командиры,
    ты сама себе рядовой,
    в устах припорошены вирши,
    чуток отдохнём и в бой!

     


    Воины привычки


    Воины по привычке,
    воины из под небес,
    нет у вас личика,
    у вас в глазах только бес.

    В руках меч или шпага,
    за душой вообще ничего,
    нахал ты или нахалка —
    клич боевой вот и всё.

    Воины по привычке,
    воины без ружья,
    у каждого есть отличие —
    из глаз каждого смотрю я.

    Моё детство в воине первом,
    юность уже во втором,
    в тринадцатом воине зрелость,
    а в Жанне д'Арк я лицом.

    На лице моём красною краской
    ледяная застыла кровь,
    её стирает булавкой
    маленький, маленький тролль.

     

    Я за родину воевать не умела


    Я за Родину воевать не умела.
    Я отправилась к протоиерею:
    «Батюшка протоиерей,
    причащай меня поскорей!»

    Причащение, причащение:
    батюшкино благословение,
    матушкины слёзы,
    а на душе лишь грозы.

    Грозы грозные надвигаются.
    Кто не спит, тот и мается:
    на коня и в поле —
    на вольную, вольную волю!

    Я за Родину воевать не умела,
    но за час-другой постарела.
    Не узнала дома меня мать:
    «Ты иль я зашла? Не признать.»

    Я за Родину воевать научилась,
    но с тех пор
    мне Русь во снах не снилась.

    myblog 278 дн. назад
расскажите друзьям если Вам понравились мои стихи