Обо мне

Общая информация

Пол
Женщина
Дата рождения
14/11/1970
Обо мне
Инстаграм: innazubkovafid
Скайп: innazubkova3 ,+79621256780,+79621211118

купить КНИГИ
http://pda.litres.ru/inna-fidyanina-zubkova/
http://www.ozon.ru/person/135430231/
https://bookscriptor.ru/user/profile/1291

МОЙ САЙТ:
http://attawra-inna.wix.com/innazubkova

Я В СЕТЯХ
"Стихи.ру" http://www.stihi.ru/avtor/innazubkova
"Проза.ру" http://www.proza.ru/avtor/innazubkova
"Изба читальня" http://www.chitalnya.ru/users/innazubkova/
Фейсбук
http://www.facebook.com/inna.zubkova.75
ВКонтакте http://vk.com/id224464363
Твиттер http://twitter.com/70Iv
YouTube https://www.youtube.com/channel/UCK2Mb4F6jN0zVrdT6RA7sxA
Одноклассники
http://www.odnoklassniki.ru/inna.fidyaninazubkova
пишу стихи с
2012 года

Контактная информация

Город
Южно-Сахалинск
Страна
Российская Федерация

Образование

Учебное заведение
Медицинское училище
Год окончания
1993 год

Друзья-поэты

  • Анатолий Машошин
  • Andrian
Инна Фидянина Зубкова
Инна Фидянина Зубкова
Мой сайт,там все мои стихи
http://attawra-inna.wix.com/innazubkova
3 лет назад
  • Регистрация
  • 16.09.2014 06:25
  • Последний вход
  • 2 мес. назад
  • Просмотры
  • 1,049 просмотров
  • Добромир из Китеж-града


    / Из книги «Взыскание о граде сокровенном Китеже» /


    О запустении града того рассказывают отцы, а они слышали от прежних отцов, живших после разорения града и сто лет спустя после нечестивого, безбожного царя Батыя, ибо тот разорил всю ту землю заузольскую, а села да деревни огнем пожег. С того времени невидим стал град тот и монастыри его.

    Сию книгу-летопись мы написали в год 6759 (1251)


    / Легенда о славном Китеж-граде, который покоится на дне озера Светлояр близ села Владимирского в Нижегородской области /


    В конце 12 века повелел князь Юрий Всеволодович Владимирский построить на берегу озера град Большой Китеж. За дело принялись немедленно, и народ потянулся туда жить. А в 1237 году на Русь вторглись монголы. Услышал хан Батый о богатствах, что хранились в граде Китеже, послал он войска на город. Вел татар предатель Гришка Кутерьма, которого взяли в соседнем городе, Малом Китеже (нынешний Городец). Но в тот день близ Большого Китежа несли дозор три богатыря. Увидев врагов, один из них приказал мальчонке бежать в Китеж и предупредить горожан, тот кинулся к городским воротам, но стрела врага догнала его. Со стрелой в спине добежал малец до стен, крикнул: «Враги!» и упал замертво. Богатыри пытались сдержать ханское воинство, но погибли. На том месте, где они сражались, появился святой источник Кибелек. Монголы же осадили город. Горожане вышли на стены с иконами в руках и молились всю ночь. И тут свершилось чудо: зазвонили церковные колокола, затряслась земля, и Китеж стал погружаться в озеро Светлояр. Потрясённые монголы бросились врассыпную, но божий гнев настиг их: они заблудились в лесу и пропали. А город Китеж исчез. Но увидеть его может любой, в ком нет греха: отражаются церковные маковки и белокаменные стены в водах святого озера Светлояр.


    / Сказка /


    Ой, о славном Китеж-граде много было сказано, да не всё выговорено.


    От сиянья куполов

    каждый китежец готов

    свои глазоньки тереть

    да о мирной жизни петь:

    «Ай ты, бог всех миров,

    всех церквей и городов,

    защити и обогрей,

    отведи врагов, зверей,

    нечисть тоже уведи

    да во дальние земли»!»


    И чтобы эта песня

    казалась интересней

    в Светлояр венки кидали.

    Венки плыли и звучало:

    «Динь-дон, динь-дон!» —

    колокольный перезвон.


    Ну, то что бог услышал похвальбу жителей славного города Китежа, сомневаться нет причины, но понял он её, однако, по своему: у доброй матери Амелфии Несказанной народилось дитятко богатырское, личиком аки солнце ясное, и на третий день жизни он ростом был, как семилеточка. Ходили люди дивиться на младенца невиданного, головами качали, говорили:

    — Добрый мир при нём будет, добрый!

    Так и назвали богатыря Добромиром. Рос Добромир не по дням, а по часам, не успела луна обновиться, как он в совершеннолетие вошёл, наукам разным обучился: письму да чтению. И науки те впрок ему пошли: начитавшись о подвигах небывалых русских сильных могучих богатырей, заскучала наша детинка, затосковала.


    Добромиру дома сидеть было плохо,

    о «Вавиле и Скоморохах»

    читать уже надоело.

    — Не наше бы это дело

    махать кулаками без толку.

    Но если только…

    на рать, пока не умолкнет! —


    захлопнул Добромир книгу, пошёл во двор дрова колоть, но богатыри из заветных писаний всё нашёптывают и нашёптывают:


    «Выйдем, мечами помашем,

    домой поедем с поклажей:

    копий наберём браных,

    одёж поснимаем тканных

    с убиенной нами дружины.

    Хошь и тебе половину!


    Дома тебе не сидится?

    Не сидится, бери дубину!

    И про тебя напишут былину.»


    Эх, за обидушку, за злобушку пробрало младого сына Добромира от сих намёков воинственных! И побрёл он к матушке своей Амелфии Несказанной, да стал жалиться: мол, хочу всяким военным наукам обучаться, удалью молодецкой хвастаться, не к лицу добру молодцу взаперти сидеть в светлой горнице, на бел свет глядеть сквозь письмена заветные.

    Вздохнула матерь добрая Амфелия Несказанная и сына жалеючи, спровадилась за советом в палаты белокаменны к городской голове, посаднику княжескому. Заходила она к нему в гриденку, кланялась низко, челом била, речь держала:

    — Гой еси, отец ты наш Евлампий Златович, не вели со двора гнать, вели слово молвить, речь держать за чадо своё ненаглядное, младого Добромира, единственного богатыря во всём великом граде Китеже. Нунь стал свет ему не мил без дела ратного! Отправь-ка ты его на год-другой в стольный Киев-град, на заставушку богатырскую, военному делу обучаться, к тем богатырям воеводушкам, что на весь честной мир славятся подвигами своими да делами ратными.

    Нахмурился Евлампий Златович, ничего не ответил он честной матери Амелфии Несказанной. А как ушла она прочь со двора, так и задумался посадник думой тяжкою: неохота ему единственную силу-силушку в чужие края отпускать, ой да переманят Добромира богатыри киевские к себе в дружинушку, и жди-пожди, ищи-свищи его опосля, пропадай святой град без защитушки! Вздохнул городской глава и вышел во двор для раздумий. Глядь на голубятню, а там почтовые голуби гулят, крылышками машут, на мысль хитрющую толкают: «А и то верно, — подумал Евлампий Златович, — пошлю-ка я грамотку скорописчую на заставушку в стольный град, к богатырям тем киевским. Пущай сюда сами идут да научают нашего Добромира делам воинским!»

    Сказал — сделал! Написал писарь Яшка на пергаменте сию просьбу великую. Привязали эту грамоту к самой жирной голубке и отправили с богом.

    Долго ли коротко, но добралась голубица до самого Киев-града, до заставушки богатырской, нашла богатыря самого жирного и села ему на шелом могучий. Не шелохнулся богатырь, не почувствовал незваную гостьюшку на своей голове могучей. Зато другой богатырь заприметил неладное на шеломе у Ильи Муромца и говорит:

    — Чи Илья сидит передо мной, чи голубятня? Не пойму никак! А что наша дружинушка зрит-видат?

    Обернулись дружиннички на своего воеводу и захохотали что есть мочи!

    Ну, нам на их смех по боку, мы и не такое видали.


    Ходят слухи по Руси: на Луну летали

    баба Яга да три разбойника,

    и гуляли они там преспокойненько!


    / Но это из другой уж сказки.

    А ты, Егор, раскрой-ка глазки,

    и слухай всё про Китеж-град.

    Что-то ты не очень рад? /


    Так или не так, но прочли богатыри киевские просьбу горожан китежских. Посочувствовали граду беззащитному да стали решать: кого на выручку спровадить? Жребий пал на Добрыню Никитича и младого Балдака Борисьевича, от роду семилетнего (чтобы Добрыня зазря времени не терял, а зараз двух мальцов обучал). Ну и спровадили их обоих в славный Китеж-град, с глаз долой — из сердца вон!

    Сели добрые витязи на своих верных боевых коней Бурушек и поскакали, быстры реченьки перепрыгивая, темны леса промеж ног пуская. Во-о-он и озеро Светлояр виднеется, блином на сырой земле лежит, гладкими водами колыхается, голубой водицей на красном солнышке поблёскивает. Рядом град большой стоит, златыми куполами церквей глаза слепит. А на рясных площадях ярмарочные гуляния: люд честной гудит — торгуется, ряженые скоморохи народ забавляют, а игрушки Петрушки, как могут, детишек развлекают. Приземлились наши путники на самой широкой площади, прямо в телеги с товаром плюхнулись. Вот так взяли и опустились с небушка на землю. Народ в рассыпную:

    — Велканы-буяны! — кричат. — Великаны-буяны! Сзывайте войско охранное, бегите за городской головою!

    Кинулись, бросились горожане, а войска охранного то и нет. Стучатся к Евлампию Златовичу, тот выходит из терема на крыльцо, в ус подул, квасу испил, подумал, подумал и люд честной успокоил:

    — Похоже на то, что энто засланцы к нам прибыли, богатыри киевские, научать нашего Добромирушку вести бои оборонные, свят град от ворогов защищать!»

    — У-у-у! — народ остыл-отошёл и кумекать поплёлся: как прокормить тако громадное убожище. Всех троих богатырей, в общем.

    Добрались слухи о прибывших добромировских учителках и до самого Добромира. Сорвался он с печи, прихватив с собой калачи и понёсся быстрей ветра до гостей воеводушек. Вот уж они обнимались, целовались, братьями назваными нарекались! И отдохнувши да поспавши, на пирах почёстных погулявши, заладили они бои, драки, учения. Учились год, учились другой, а на третий год народ не выдержал, зароптал: дескать, ждать устали мы, когда все эти поединки закончатся. А и неспроста, вино богатыри хлебали бочками, мёд ели кадками, гусей в рот клали целиком, глотали не жуя, хлебов в один присест сметали два пуда!


    — И ни день, ни два,

    не желают боле

    крестьяне такой доли.

    Отправляй, царь батюшка,

    обоих в обратушку! —


    припёрся сплетничать, наушничать к Евлампию Златовичу мужичок-бедовичок.

    — Гыть, проклятый! — осерчал посадник княжеский. — Ни одной доброй вести не принёс ты мне за всю свою жизнь горемышную. Пошёл вон из града, с глаз моих долой! Иди-ка ты в малый Китеж-град, там и шляйся, ищи-свищи себе позорище на буйну, глупу голову.

    Деваться некуда, приказа барского никак ослушаться нельзя. Собрал мужичок-бедовичок котомочку, взял посох каличий и побрёл житья-бытья просить в малый Китеж-град. А как ворота городские за ним захлопнулись, тут же большой Китеж навсегда забыл про оборванца. Лишь маковки на церквях посерели. Тёр их, тёр игумен Апанасий, да всё без толку, так блеклыми и остались. Развели руками монахи, разбрелись по своим кельям, чертей с опаской проклиная, ведь с бесовщиной яро спорить и по сей день никто не отваживается.

    Но оставим те дурны приметы и вернёмся в гридню княжескую, где на лавочке резной сидит Евлампий Златович и раздумывает: «Нет, оно то оно — оно, мужик стонет, но пашет. Но и мужика, как ни крути, жалко. Опять же, казна городская пустеет.»

    Вдруг ставни от ветра распахиваются и в окошечко влетает Белая баба, опускается она на пол, подплывает к посадничку княжьему, садится рядом на лавочку, ласково заглядывает в его очи ясные, берёт белы рученьки в свои руки белые и слово молвит мудрёное:

    — Погоди, не спеши, милый князь, не решай сумбурно судьбу народную. Не пущай богатырей в родну сторонушку. Я пришла за ними, яки смертушка, як воля-волюшка. Коль оставишь их при себе ещё на год-другой, то отойдут они со мной в тот мир иной на бытие вечное, нечеловечное. А коль отправишь их взад на заставушку, так и не видать тебе большого Китежа: сбягёшь вослед за мужиком-бедовиком ты в малый град да там и сгинешь навеки! — сказала, рассмеялась и исчезла.

    — Нежить треклятая! — прошептал Евлампий Златович, опустился на коленочки и пополз в красный угол к святой иконочке. Челом побил, перекрестился ровно дюжину раз и пополз обратно. Залез, кряхтя, на полати и уснул в муках на перине мягкой, под одеялом пуховым.


    А наутро издал указ:

    «С Добрыни и Балдака слазь.

    Велено кормить, кормите.

    И это… боле не робщите!»


    Послушались мужики приказа боярского, разошлись по полям, по огородам: сеять, жать, скотину пасти.

    Проходит год, проходит два в крестьянских трудах тяжких: ироды былинные на выдумки спорые, принудили они народец китежский не токо себя кормить, а ещё и заставушки богатырские недалече у стен городских поставить. А сами забавляются в боях потешных, перекрёстных, да мечи куют, мужикам раздают, те их в руки брать отказываются: мол, господь нам завсегда поможет! Богатыри на поговорки эти дивились, доселе они с таким людом не сталкивались ни на прямоезжих дорожках, ни на путаных, заковыристых. Добрыня Никитич нахмурился, грозну речь держал:

    — На Русь печальную насмотрелся я да с такой горечью, что не утешился. Сколько ж ворогом народу топтано и не счесть уже даже господу! На своём веку нагляделся я на самых на дурных дуралеев, но таких, как вы, по всей сырой земле ни сыскать, ни отыскать, ни умом не понять!

    Да уж, то чудной народец был, блаженный: разумом как дитя, а мыслями где-то там, в сторонке. Лишь Евлампий Златович и Добромир понятие имели, ну им и положено по чину да по званию.


    * * *


    Вот ту пору тяжкую и прознал злой хан Батый о златых куполах церквей в граде великом Китеже, и послал он в Малый Китеж воинов всё покрепче разузнать. Гонцы возвратившись, докладывают: дескать, богатств немерено, но укреплён град заставушкой, в которой три сильных русских могучих богатыря службу несут, в чисто поле зорко глядят. Пообещал Батый трёх богатырей на одну ладошку положить, а другой прихлопнуть, как мух. И повел на Большой Китеж огромное войско.

    А на заставушне богатырской несёт караул сам Добромир, да всё вдаль глядит, под нос бубнит песнь народную:


    — Мы душою не свербели,

    мы зубами не скрипели,

    и уста не сжимали,

    да глаза не смыкали,

    караулили,

    не за зайцами смотрели, не за гулями,

    мы врага-вражину высматривали,

    да коней и кобыл выглядывали:

    не идут ли враги, не скачут,

    копья, стрелы за спинами прячут,

    не чернеет ли поле далече?

    Так и стоим, глаза наши — свечи.

    Караул, караул, караулит:

    не на зайцев глядит, не на гулей,

    а чёрных ворогов примечает

    и первой кровью (своею) встречает.


    Но вот приметил он тучу чёрную, тучу чёрную не от воронья, а от силы несметной Батыевой! Сила чёрная надвигается, сердце воина, нет, не мается, а биться перестаёт, Добромир приказ отдаёт:

    — Скачи, Балдак свет Борисьевич, к воротам городским, стучись что есть мочи, кричи зычным голосом: пришла беда откуда не ждали, магол прёт — берегов не видать!

    Прыгнул Балдак Борисьевич на коня вороного и помчался в славный Китеж-град, но стрела калёная чужеземная нагнала его в неровен час и ранила смертельно. Не упал младой богатырь на травку колючую, а доскакал до ворот и успел принесть вести горькия:


    — Тянет рать Батый сюда,

    закрывай ворота

    держи оборону,

    коль не хочешь полону!


    И упал замертво на мураву со стрелой в спине могучей.


    Павши замертво, не ходи гулять,

    тебе мёртвому не примять, обнять

    зелену траву — ту ковылушку.

    Не смотри с небес на кобылушку

    ты ни ласково, ни со злобою,

    не простит тебя конь убогого:

    «Ой святая Русь — то проста земля,

    хороша не хороша, а огнём пошла!»


    myblog 64 дн. назад

  • / Сказание о Евпатии Коловрате /

     

     Некий вельможа рязанский по имени Евпатий Коловрат гостил в Чернигове с князем Ингварем Ингваревичем. Услышал он о нашествии злого хана Батыя. И выступил из Чернигова с малой дружиною да помчался быстро. Приехал в землю Рязанскую, увидел её опустевшую: города разорены, церкви сожжены, люди убиты. И вскричал Евпатий в горести души своей, распалялся в сердце своем. Собрал небольшую дружину - тысячу семьсот человек, которых собрал вне города.  Погнались они за ханом, едва нагнали его в земле Суздальской и напали на станы Батыевы.  Начали сечь без милости так, что смешались полки татарские. Тут поймали татары из полка Евпатьева пять воинов, изнемогших от великих ран. И привели их к Батыю, хан их спрашивает: «Какой вы веры, с какой земли и зачем мне много зла творите?» Воины отвечали: «Веры мы христианской, служим великому князю Юрию Ингваревичу Рязанскому в полку Евпатия Коловрата.» Усмехнулся хан и послал своего шурина Хостоврула на Евпатия, а с ним сильные полки татарские. Обступили Евпатия татары, стремясь его взять живым. И съехались Хостоврул с Евпатием один на один. Евпатий был исполнен силою и рассек Хостоврула пополам до седла. И пошёл дальше сечь силу татарскую! Многих богатырей Батыевых побил: одних пополам рассекал, а других до седла разрубал. Испугались татары, видя, какой Евпатий крепкий исполин. И навели на него множество орудий для метания камней: били по нему из бесчисленных камнеметов. И убили его, а тело принесли к Батыю.

     

    / Поверье о белой лошади /

     

     В рязанской губернии, на кладбищах старинных, расположенных вблизи болот, слышны бывают песни да свист. Выбегает белая лошадь, оббегает всё, прислушивается к земле, раскапывает её и жалобно плачет над покойниками. Ночью над могилками появляются огни и перебегают на болото. Горят они так, что видно каждую могилку, а как засверкают, то видно, что на дне болота лежит. Поселяне говорят, что здесь когда-то было побоище. Сражались русские князья с татарами, бились не на живот, а на смерть. Татары уж было начали одолевать князей, как откуда ни возьмись, выезжает на белом коне неведомый богатырь со своими сотнями. Бьет да колет татар, направо и налево, и добил их чуть ли ни всех. Тут подоспел окаянный Батый, убил он богатыря, а белого коня загнал в болото. С тех пор белый конь ищет своего хозяина, а воинские сотни поют, свистят — авось откликнется удалой богатырь.

     

    / Сама сказка /

     

    Пела б я вам старинку,

    да закончились песни у Иннки,

    а посему

    слушай былинку мою.

     

     Ну так вот, по самой глухомани рязанской, по болотам топким да по кладбищам старинным бродит призрак белой лошади, а за нею следом войско сотенное тучей чёрною, ищут они хозяина своего — богатыря воеводушку Евпатия Коловрата, но всё не сыщут никак. Невдомёк им, душам умершим, знать правду суровую о том, что богатыри бессмертием обладают: павшие в бою богатыри переходят в мир сказочный и живут там вечно, гуляя по былинам, потехи мелкие перепрыгивая, а байки про меж ног пуская!

     И бродила так белая лошадь с войском сотенным еще б целую тыщу лет, а то и вовсе две, да прознал Евпатий Коловрат, что воины его верные и кобыла белая Зорюшка по кладбищам шастают, в болотах-топях вязнут, его, воеводушку, кличут. И стал он искать способ на землю грешную ненадолго вернуться, с собой в сказку дружочков милых забрать.

    Кинулся-бросился былинный, но никак из своего света белого выбраться не может! Бился, бился он с пространством тягучим, но всё зазря. А лошадь белая ржёт на болотах рязанских, копытом стучит, и его сотня смелая по кочкам пробирается, Евпатия кличет не докличется.

     Стал думу думати богатырь: как в мир неласковый пробраться? Год думал, другой, третий. Заболела от дум у него голова, и решил он идти выспрашивать совета у сильных русских могучих богатырей. Выслушали богатыри горе Евпатьево, почесали свои бошки мудрые, развели руками аршинными, пожали плечами, теми что с косую сажень, и отправили Коловрата за помощью к Бабе Яге, а более не к кому!

     Надел Коловрат свою кольчужку-рубашечку, взял булатен меч и отправился в чащу дикую к бабе Яге на велик поклон. Дремучий лес сказочный и расстояньица несусветные! Три года пробирался пеший богатырь к избушке на курьих ножках. Дошёл, наконец, поставил окаянную к себе передом, к лесу задом и стучится:

     

    — Открывай, бабуся,

    я к тебе несуся

    со своей кручиной!

     

    — Пишет сказку Инна! —

    выглянула баба Яга из окошка. —

    Знаю, знаю я твою беду,

    увяз по самую бороду:

    безлошадный по свету бродишь,

    покоя себе не находишь!

     

     — Так что же мне делать, бабка?

     — А ты, касатик, в дом зайди, поешь, попей, там и верное средство найдётся.

    Устал богатырь, проголодался, полез, кряхтя, в избушку. Заскрипела изба, застонала, просела до самой земли от тяжёлых доспехов богатырских, да и затаила на Евпатия обидушку чи злобушку.

     А баба Ёжка уже привечает былинничка, наливает иван-чай и супец из мухоморчиков подносит. Но Евпатий неловок оказался, пролил супчик нечаянно на пол, достал из сумочки серую уточку перелётную и велит карге добычу ощипать да на углях поджарить.

     Усмехнулась старая и сделала почти так, как велел Коловрат: ощипала серую уточку да щей с утятинкой наварила, немного мухоморчиков добавила на всякий случай. Наелись они оба, напились. Прикорнул Евпатий, а баба Яга достала большущую волшебную книгу и давай её читать, перелистывать:

     

     «Адамовы дети.

    В Смоленской губернии рассказывали, что Ева посоветовала Адаму, прежде чем идти к богу, спрятать часть детей в камышах, дабы тот не отобрал их в своё услужение. А как шел Адам обратно, так и думает: дай зайду, возьму своих детей из камышей! А их там уже и след простыл, сделались они тёмной силою: домовыми, лесовыми, водяными да русалками.»

     

     Тут злыдня избушка стала раскачиваться, усыплять бабушку, но Ягуся не унималась, продолжала читать:

     

     «Адамова голова — цветок.

    Растет кустиками с локоток, цвет рудожелт, красен, как головка с ротком. Трава эта облегчает роды, укрепляет мельничные запруды, внушает храбрость, помогает в колдовстве. Расцветает к Иванову дню. Нужно положить его в церкви под престол, чтобы он пролежал там сорок дней, после чего цветок получает такую чудодейственную силу, что если держать его в руке, то будешь видеть дьявола, чертей, леших — всю нечистую силу. Тогда можно сорвать с лешего шапку, надеть на себя и станешь так же невидим, как он.»

     

     Но избушка всё раскачивалась и раскачивалась. Баба Яга, наконец, устала читать, зевнула и сказала:

     — Всё, баста! И эта травка сойдёт. Пущай сорвёт детинка цветок Адамовый, найдёт лешака, покрадёт его шапочку и исчезнет в мир иной на веки вечные!

     Тут избушка на курьих ножках перестала раскачиваться, одобрительно крякнула и замерла. Ведьма растолкала богатыря, напела ему сладких песен про цветок Адамову голову, выпроводила вон со двора и завалилась дрыхнуть. Возрадовался Коловрат добрым советам бабы Яги и побежал быстрее ветра Адамову голову искать. Но Адамова голова — растеньице редкое. Бегал, рыскал он по тайге три года. Нет, не сыскал цветочка заветного. Уселся у ракитова куста, рыдает. Ай, пробегал мимо зайчишка: косой взгляд, большие уши. Увидал он слёзы горькие богатырские, сжалился над детиной, подкрался близко-близко и спрашивает:

     

    — Пошто плачешь, воин ратный,

    потерял свой меч булатный?

     

    Удивился богатырь на смелость заячью, вытер слёзы горючие и отвечает зверёнышу малому:

     

    — Не терял я меч булатный.

    Путь проделав семикратный

    не сыскал цветок волшебный,

    маленький такой, заветный.

    Нужен мне он позарез,

    чтобы в мир иной я влез!

     

     — Что за цветочек? — навострил уши зайчишка. — Я про любую сказочную траву много чего знаю!

     Обрадовался Евпатий, рассказал про свою беду, да про Адамову голову и ещё много чего лишнего сболтнул. Аж ворон, дремавший на ветке, встрепенулся и заслушался.

     — Знаю, знаю я такую травку! — воскликнул заяц. — Она неподалёку растёт, пойдём покажу.

     Поднялся богатырь на резвы ноженьки, поскакал быстрёхонько вслед за заюшкой, и ворон за ними увязался — следить да вынюхивать. Нашел косой травку волшебную в овражке у ручья. Глядь, а та зелёная, токо-токо цветочки увяли. Эх, до Иванова дня ещё долго, почти год ожиданьица. Но серчать да жалобиться некогда, надобно место нежилое обживать, избу рубить да баню строить.

     Вот так день за днём и потекли: справил Евпатий дом, поставил баньку. Живи да мойся, в лес на охоту ходи. Ну и повелось: заяц в доме прибирается, щи варит, капусту в огороде выращивает; человек в лес за добычей хаживает; а ворон на ветке сидит, зорко за братьями назваными приглядывает, к бабе Яге туда-сюда с докладом летает.

     Ой и понравилась зайцу такая жизнь! Уютно, тепло в избе жить, и опять же, под охраной могучей. Вот и задумал косорылый неладное: пошёл как-то ночью к ручью и выкорчевал всю мураву волшебную, корешки погрыз, пожевал да по ветру раскидал.

     Не сразу хватился богатырь Адамовой травки, а как хватился, так уж поздно было: стоит сыра земля у ручья, лопухом да борщевиком зарастает. Заревел богатырь на весь лес от злобушки лютой! Затрепыхалась на древе ветка с вороном, взмахнула птица чёрная крылами, закружилась над Евпатием да за собой в лес зовёт. Выругался детина богатырская и вслед за вороном отправился «на авось», а тот летит прямёхонько к хозяйке своей, к ведьме бабке Яге.

     Зайчишка же трусливым сказался, сперва в хате спрятался, а потом и вовсе в тайгу сбежал. С тех пор так от людей и бегает: как завидит охотника перехожего, замрёт в испуге, а отмерев, текает прятаться в чащу!

     

    * * *

     

     Эх, не месяц на небе блином повис — окошко у бабы Яги светится, ждёт Евпатия в гости. Знает старая ведьма о проделках хиторомудрого зайца, да не по наслышке, а от ворона верного. Двери отворила, ухи из жаб наварила, пол метёт да песни поёт.

     Злой, яки пёс, влез в её хату русский могучий богатырь. Опять просела избушка на курьих ножках до самой сырой земли, закрякала, заскрипела враждебно! Но хозяйка уже воркует, потчует гостя и утешает как может:

     

    — Ты поешь, попей, Коловратий,

    да поспи, отдохни на полатях.

    Знает пташка моя дорожку

    к волшебной траве. Поможет!

     

     Не стал Коловрат душу самому себе травить, поел бабкиной ушицы из жаб да лягушек, испил чай зелёный валерьяновый, а после завалился на лавку и захрапел. Спал, однако, не долго. Избе надоело в землю проваленной стоять: ни побегать тебе, ни поплясать — лапы куриные поразмять! И давай она качаться да трястись быстро-быстро.

     Вскочил богатырь с испугу, плюнул в угол, да и выбежал вон! Встрепенулся от сна и ворон на сосне, взмахнул крылами и полетел, зазывая за собой воина. Шли они долго, почти год. Евпатий на друга бывшего чертыхается и обещает на весь заячий род сезон охотничий объявить, чего ранее делать роду людскому никак не дозволялось. Ворон же поодаль летит, в друзья к богатырю не набивался, глазами хитрыми поблёскивает, добычу сам себе добывает.

     В аккурат к Иванову дню подошли они к быстрой Ильмень-реке. Глядь, а вдоль бережка растёт Адамова голова, и той травы у речки видимо-невидимо, вся пошла цветом алым! Обрадовался Коловрат, благодарит птицу чёрную, кланяется, на колени припав, и цветы волшебные рвёт. Нарвал охапку и бегом в ближайшую церковь, пока не завяли.

     

    А церква — колокола, колоколища,

    вкруг неё стоят осиновы колища,

    изнутри духовный льётся цвет!

    Чёрну ворону туда и ходу нет.

     

     Разминулись походнички в разные стороны: ворон к бабе Яге полетел доклад держать, а Евпатий прямиком в златую церковь! Крест кладёт по-писаному, поклон ведёт по учёному, входит в святилище к алтарю, прячет под престол Адамову голову, да и уходит на сорок дней выжидать обряда-таинства. Но образа святых на иконках хмурятся, как будто сказать чего хотят, но не могут. Замерла церковь на долгих сорок дней. Поп батюшка вернулся с обеда, ничего понять не может: свет духовный подевался куда-то, иконки сирые висят, мироточить перестали.

     А Евпатий в деревеньку пожить да постоловаться отправился, вдовушек ласковых поцеловать. И время полетело быстро-быстро! Вот уже и пора за магическим цветком верстаться. Дождался Коловрат, когда церква опустеет, пробрался тихонечко к алтарю, вытащил из-под престола Адамову голову, засунул за пазуху и восвояси! Вздохнула церковь облегчённо, выпустила на мир божий свой духовный свет, который и по сей день тебе глаз слепит. Али не чуешь?

     

    * * *

     

     Теперь другая задача встала колом перед былинным богатырём: как лешака в лесу найти да шапку с него содрать? Ведь леший, говорят, невидим, на зов не откликается, а если и покажется кому, так токо деткам малым, бабам робким иль мужичкам трусоватым. А наша детина никаким боком в эти списки заветные не был вхож. Сел Евпатий на пенёк думку думати. Ворон тут как тут, грамотку скорописную от бабы Яги в клюве держит. Кинул он её в руки богатырю, тот развернул берестянку и давай читать:

     

    «Ну и дурак же ты, Коловратий,

    на тебе пахать и пахать бы!

    Ну-ка, вытащи траву из-за пазухи

    и узришь всю нечисть, что лазает

    по лесам, полям и оврагам,

    по пням да злющим корягам.»

     

     Что ж, вынул Евпатий зачаровану Адамову голову из кармашечка нагрудного, повертел в руках, покрутил, и вдруг бел свет вокруг него помутился, посерел от нечисти всякой! Ой, не знал доселе богатырь, не ведал, что на миру столько злых духов живёт: летают, ползают и ходьмя ходят. Как же в этом месиве лешего то разглядишь?

     Вздохнул ворон, кивнул вояжке, мол, за мной ступай, да и полетел лешего сыскивать. Поднялся с пня Евпатий и потелепался за ведьминой птицей. Бродили они среди зла поганого три дня и три ночи, забрели в бор далёкий, лес тувинский, в тот что стоит к монголкам передом, а к матушке Руси задом.

     А как зашли они в лес тувинский, так сразу и развеялся от нечисти белый свет. Хотя свету белого богатырь так и не узрел: всё елки да ели — темно кругом от хвои.

     — Ну вот, — вздохнул Евпатий, — пропала волшебная сила у Адамовой головы, токо выкинуть её и осталось, проку от муравушки никакого!

     — Погодь добром раскидываться! — заговорил ворон человеческим голосом. — Чуешь, глаз дурной следит за тобой?

     Нахмурился Коловрат, поверил птице, плечи расправил, достал булатен меч и закричал во весь голос:

     

    — Выходи, колдун-ведун, битися!

    А коль ты змеевич, то махатися!

    Негоже прятаться, не по нашему

    за кустом сидеть. Иду скашивать!

     

     Задрожал от страха ракитов куст, и выходит оттуда голый, тщедушный старикашка с длинной бородой, серо-зелеными запутанными волосами, в которых торчат листья да ветки. Кожа у него серая, на лице ни бровей, ни ресниц, большие зеленые глаза светятся бесовским светом, а на голове старая широкополая шляпа. Это и был лешак.

     Заметил леший, что богатырешка в руках сухоцвет Адамовый держит, а сам на шляпу его поглядывает. Разозлилась нежить, осерчала и вдруг стала расти: росла, росла и достала головой до верхушек самых высоких деревьев, захохотала и зовёт Евпатия битися да махатися. И пошёл на лешего Евпатий мечом булатным, но не тут то было: колет нечистого в ноги, а меч сквозь призрачное тело проскальзывает, так что толку от этих уколов — ничуть. Нет, не одолеть Коловрату духа лесного!

     А ворон, полюбовавшись на сие зрелище часок-другой, спокойненько так подлетает к голове лешего и своим клювушком срывает заветную шапочку, да кидает её на голову воеводушке. Как оказалась шляпа лешего на голове богатыря, так нечистый дух уменьшаться пошёл, ростом стал ниже травы, ай и вовсе в ней затерялся. Ворон же каркнул ехидно да в обратку к бабке Ёжке направился.

     

    * * *

     

     Коловрат и вовсе исчез из сказки: попал он, наконец, в наш мир да в твоё время. Огляделся по сторонам, никаких особых перемен в лесу тувинском не приметил. Зато хлоп-хлоп себя по бокам, а те прозрачные стали: гуляют руки по телу, сквозь плоть проскакивают. Ой, не любо тако диво богатырю! Чи духом бесплотным наш вояка заделался?

    Но делать нечего, поплёлся былинничек к болотам рязанским да к кладбищам старинным. Как дорогу чуял, сам не знал, но шёл правильно, путём-дорожкой прямоезжей, напролом сквозь дерева и горы высокия.

    Худо-бедно, но наконец добрался бестелесный дух Евпатия к болотам рязанским, к тем кладбищам старинным аж на тридцать третий день. А в дороге ни есть, ни пить не хотел, всё твердил имя лошади своей да дружинушку любимую поминал.

    Ну вот и болота те заповедныя да кладбища жуткие, брошенные. Кликал, кликал воеводушка дружину свою верную да кобылу Зорюшку, никто на его зов не откликается. Устал, лёг спать под крестиком могильным.

     Наступила ночка тёмная. Зашуршали дерева, заколыхалась мурава, заморгал на небе месяц ясный, послышался гул, свист да топот копыт! Пробудился Коловрат, поднялся на ноженьки резвые, побежал в ту сторону, где шум гремит. Добежал, видит: лошадь белая скачет, а за ней сотня богатырская, и кличут они его, Евпатия. Закричал тут воевода зычным голосом:

     

    — Гой еси, моя сотня семисотенка,

    гой еси, моя Зорька родненька,

    вы пойдите же ко мне обниматися,

    верой, правдою служить да брататися!

     

     Кинулись они, бросились в обьятъя дружеские, рыдали от счастья, друг на друга не нарадовались. А белая лошадь копытом бьёт, спину хозяину подставляет. Когда ж поутихли да поугомонились страсти на болоте рязанском, позвал Коловрат с собой в мир сказочный всю дружинушку верную. Прыгает он на кобылушку, велит войску смелому за ручки белые ухватитися, а сам одну руку положил на плечо воина первого, а другой рукой сорвал с себя шляпу широкополую. И…

     Провалился Евпатий обратно в сказку. Встал, ощупал себя: жив, здоров, в теле плотном да в разуме добром. Огляделся кругом: нет нигде ни дружины его, ни лошади белой. Осерчал, надел шапку лешего на голову. И оказался вновь в реальном мире рядом со своей сотней верной да с кобылой боевой Зорюшкой. Хмыкнул от удивленьица богатырь и снова снял шапку волшебную. Опять воплотился у болота сказочного Коловратий несмышлёный, избушкой на курьих ножках заговорённый.

     Десять раз шнырял туда-сюда могучий русский богатырь, а на одиннадцатый раз устал, да и в понятие вошёл, что перед ним стеною встал выбор велик: либо духом прозрачным остаться с любимой лошадью своей да с дружиной беспомощной, либо одному взад верстаться. Думал богатырь день, думал ночь, на одну чашу весов укладывал подвиги свои ратные, на другую — бродить по болотам, шлятися, бестолку удаль молодецкую хоронить-ховать.

     И стало казаться богатырю, что лошадь белая на него пустыми глазами смотрит, и сотня семисотенная какая-то неживая, а бесчувственная, яки солдатики деревянные — как поставил, так и стоят, не шелохнутся. «Иль просто сильно хотят со мной уйти: стараются, строй держат?» — подумал.

     — А-а-а! — вскричал от отчаянья Евпатий Коловрат и сдёрнул с себя шапку в последний раз. Да и ушёл в свой мир навсегда, туда, где монгол до сих пор покоя русским людям не даёт, туда, где баба Яга вредности честному путнику чинит, где леший на малых детушек страх наводит!

     А что лошадь? Белая лошадь и поныне по рязанским заброшенным кладбищам гуляет, ищет хозяина своего, плачет. Иди-ка её поищи! А коль домой не вернёшься, значит, тебя сотня богатырская срубила, и лежать тебе на дне болота. Нам не сыскать!

     

    А ты спи, Егорка,

    ведь по свету долго-долго

    сказке Иннкиной носиться!

    Говоришь, тебе не спится?

    myblog 88 дн. назад
  • Инна Фидянина Зубкова обновил(а) стихи в дневнике Древние войны...

    Русь в огне, дыму да с мечом нужна


    Русь стояла не со зла
    и увенчана была
    болванами: сварогами,
    перунами, даждьбогами.
    А кто богов этих не знал,
    тот и замертво лежал.

    Ой святая Русь — то проста земля,
    хороша не хороша, а огнём пошла!

    Павши замертво, не ходи гулять,
    тебе мёртвому не примять, обнять
    зелену траву — ту ковылушку.
    Не смотри с небес на кобылушку
    ты ни ласково, ни со злобою,
    не простит тебя конь убогого!

    Ой святая Русь — то проста земля,
    хороша не хороша, а огнём пошла!

    Золотые жернова не мерещатся,
    перуны в огне наши плещутся,
    а доплещутся, восстанут заново,
    не впервой уж им рождаться замертво!

    Ой святая Русь — то проста земля:
    хороша не хороша, но с мечом нужна!

     

    Караульщики


    Мы душою не свербели,
    мы зубами не скрипели,
    и уста не сжимали,
    да глаза не смыкали,
    караулили,
    не за зайцами смотрели, не за гулями,
    мы врага-вражину высматривали,
    да коней и кобыл выглядывали:
    не идут ли враги, не скачут,
    копья, стрелы за спинами прячут,
    не чернеет ли поле далече?
    Так и стоим, глаза — свечи!

    Караул, караул, караулит:
    не на зайцев глядит, не на гулей,
    а чёрных воронов примечает
    и первой кровью (своею) встречает.

     

    Виновата ты, Русь, сама


    Нет на свете ненастья,
    только мгла, мгла, мгла!
    Нет и не было счастья,
    виновата ты, Русь, сама: 
    сама себя ты кормила,
    сама себя берегла.

    Что же это такое было?
    Чёрна туча на мир легла.
    Смотри не смотри: не видно
    ни деревень, ни полей.
    Обидно, обидно, обидно,
    церкви опять в огне!

    — Мужичьё, старичьё, парнишки,
    собирайся земская рать!
    Слышишь, лихо уж дышит,
    нам его бы догнать!

    Нет на небе рассвета,
    только дым, дым, дым.
    Нет тёмной силище счёта,
    но землю не отдадим!

    Кричи не кричи, всё плохо:
    старики не удержат мечи
    и безбородые крохи,
    а мужики полегли.

    Иди один княже на «вы»!
    Посмотрим с неба мы,
    как ты долбишь хазарина —
    степного вольного барина.

    Коль один ты воин в округе,
    все назовут тебя другом,
    а как в поле сляжешь,
    так и нам о войнах расскажешь.

     

    Небо тёмное, небо хмурое


    Тучи грозятся и печалятся.
    Добру молодцу, ой, не нравится
    небо тёмное, небо хмурое —
    сила чёрная, полоумная,
    полоумная сила-силища,
    она прёт куды не просили её!

    Гостям непрошеным мы не радые,
    эти шляхтичи — просто гадины!
    Ты не трогай Русь, не тревожь её,
    уходи в свою Черногорию,
    в Черногорию да в Литовию!

    * * *
    Да не волнуй ты, воин, свою голову!
    Убрались они в Черногорию,
    в Черногорию и Литовию,
    по своим расселись домам.
    Слово шляхтичи не известно нам.
    Нам другое слово известно:
    фашисты — страшная месса!

     

    Мысли героя после боя


    Герою — почёт и победа!
    Но думает он не об этом.

    Герой о будущем нашем:
    «Победа! Всё будет краше,
    вот заживём мы на воле:
    хазар более не беспокоит,
    города пойдут разрастаться!
    С частоколом не надо бы расставаться
    и не распустим дружину,
    меч за печь не закину.
    Что-то мне беспокойно,
    кораблями пахнет с поморья,
    с Османии, что ли, прут?
    Да нет, показалось вдруг.»

    Герою — почёт и победа!
    Но думает он не про это,
    героя сама тишина волнует:
    «Наверное, перед бурей.»

     

    О чём воин думает


    О чём воин грустит,
    о чём думу думает:
    «То ли сердце болит,
    а хочешь, вынует
    его всяк, кто думать не хочет,
    кто над смертию лишь хохочет,
    кто сыт одними набегами,
    кличут их печенегами.
    А что печенегу надо?
    Бабу нашу и злато,
    а ещё пшено.»
    Под ногою хрустит оно.

    Ехал русич и думал:
    «Мож, печенег и умный,
    живёт себе жизнью привольной:
    ни работы, ни дома.
    Хорошо у костра петь песни!
    Жизнь у них интересна.
    Интересно доколе?
    Не могу собак терпеть боле!»

    И от зависти (а не из мести)
    решил воин жить интересно
    и отправился в путь,
    чтоб у костра прикорнуть,
    попеть народные песни,
    печенегов одежду развесить,
    мечи и головы пересчитать
    у убиенных врагов, да лечь спать.

     

    Его голову мудру беречь


    Какову печаль
    сбирать нам сильным и смелым?
    И где бы воин умелый
    ни шастал,
    пред какими полями ни хвастал
    своей победой,
    ему покоя всё нету!

    На челе не расправит брови:
    «Нет на Руси больше воли.
    Татар, монгол, печенег —
    за набегом набег!
    Дитё мрёт не родившись.
    Я в степи заблудившись,
    не видел б всё это.
    Нет плети
    на злого Перуна,
    наибольшущего вруна,
    сулившего милость и счастье.
    Эх, с коня не упасть бы,
    эка как стремена повисли.
    Прости, Перун, мои мысли!»

    *
    Так какову печаль
    сбирать сильным и смелым?
    Был бы воин умелый
    и меч —
    его голову мудру беречь.

     

    Поле чёрное от грозы-беды


    Поле чёрное не от ворона,
    поле чёрное — не дожди прошли,
    поле чёрное от грозы-беды.

    Ты не бей себя кулаком во грудь,
    ты не дай душе во грозу уснуть.

    Тяжела, лиха наша жизнь-судьба,
    наша жизнь-судьба ой как подмела:
    смела ворона с пути.

    Ты, помор, к нам не ходи;
    не ходи до нас, варяг,
    у тебя ведь всё не так,
    всё не так, как у нас,
    не в поту добыт припас,
    не тяжёлым трудом,
    и твой смысл совсем не в нём.

    А мы стоим насмерть
    за труд, хлеб и скатерть!

     

    Нет, с коня тебя не снять


    Что ж ты, воин
    (вроде бы и не болен)
    с поля бежишь
    али к бою спешишь?

    Волен не волен,
    кровью отмоем
    страх лошадиный.

    Ну что ж ты, былинный:
    али силушка ушла
    из под ног, из под копыт?
    Ты не ранен, не убит.

    Вороти-ка коня и
    пошла, пошла, пошла!
    Иди сечь да рубить.

    «Малых деток не забыть,
    не забыть родную мать!»

    Нет, с коня тебя не снять!

     

    Злобный тюрок


    Что ты хочешь, злобный тюрок,
    от бескрайних полей?
    Надо, надо (нет, не надо)
    крови русской: «Бей, убей!»

    На телеги скарб положишь —
    в чисто поле увезёшь,
    злато, серебро разложишь
    и с собой всё заберёшь.

    Налюбуясь ваша баба
    на злачёное кольцо,
    толь откинет, толь оденет,
    да не в пору ей оно!

    Кости, кости, кости, кости,
    золотые пояса.
    У костров от тюркской злости
    даже нечем и дышать.

    Что ты хочешь, враг поганый,
    от русой девичьей косы?
    Скосят, скосят, скосят,
    скосят тебя русские сыны!

     

    Год урожайный


    На хазара в шеломе с мечом,
    на хазара со смертью в руках.

    Но отрепью всё нипочём!
    А они нам — болью в висках.

    «Вот каждому свою бы земельку,
    жили б дружно, пряли кудельку.»

    Но чёрту это накладно,
    ему пашня в мужицких руках — неладно,
    им бы, чертям, поживы.

    — А ну, ребята, вперёд пока живы!

    Какой год, однако, стоял невезучий:
    урожайный — рожь горела получше.

     

    Милый рыцарь


    Биться, сечься — вот и не будет скуки:
    ухватилось копьё за руки,
    ухватилось, не прыгнет обратно.

    Что ты злишься, рыцарь ратный?
    Про тебя написана баллада,
    про тебя написана и повесть,
    повесть почему-то не про совесть.

    Пал соперник, не поднимешь,
    латы ты с него потом все снимешь,
    на себя примеришь — не подходят.

    Чей-то дух чужой над мёртвыми телами ходит,
    бродит дух и ждёт ещё поживы:
    «Милый рыцарь, милый, милый, милый!»

    Ты о чём задумался в годину?
    Из себя ты выдавил мужчину.
    Дух чужой в твой дух заходит смело
    и копьё берёт. Ай, полетело!

     


    Нам ли с чёрной силой не маяться


    — Слышь, отец, туда поскакали!
    «Что мы там, сыночек, не видали?» 
    — Чуял я там, батя, печенега:
    вишь, трава колышется от бега,
    и за бугром
    пахнет ём!

    «Ты, сын, погодь,
    я приметил вродь
    след от солнышка левее.
    Скачи в хутор скорее,
    пусть мужики собираются.
    Нам ли с чёрной силой не маяться?»

    * * *
    Нам ли с силой чёрной не маяться,
    нам ли от набегов их каяться,
    нам ли жизнь свою прожигать?
    Нам бы в поле чистое, там лежать.

    И пусть ковыль не шевелится,
    моим сгнившим костям мерещится:
    враг, враг, враг...
    Вот так.

     


    Рапира мира


    Рапира мира меня любила,
    рапира мира была строга,
    рапира мира жила без мира,
    рапира мира — родитель зла.

    Не свет тут клином сошёлся,
    клинок великий нашёлся,
    клинок воткнул кто-то в горы —
    вот вам мировое горе.

    Плоха ль такая картина,
    она никому не претила,
    она намазана маслом
    на холст земли прямо красным.

    И кого б ни любила рапира:
    она погубила полмира,
    полмира у нас недожило,
    недоело, недолюбило.

    А и какое нам дело,
    что кому-то чего-то хотелось?
    Просто так было и будет:
    рапира мира про нас не забудет,
    рапира мира по нас не заплачет,
    она ни мать и ни мальчик.

    Только глазам очень больно:
    ни вольно, ни вольно, ни вольно!
    Целуют нас мёртвые люди.
    Так будет, так будет, так будет.

     

    Боярина повязали


    Боярина, что ли, взяли?
    Схватили и повязали.
    Никуда ж ему больше не деться
    из вашего туретства!

    Не выкупит его княжья община,
    зачем им лишний мужчина
    на пиру боярском?

    А на орды турецки, татарски
    и простолюдинов хватает.
    Вот так. Лихо знает.

    Готов княже к смерти.
    Не впервой уж (верьте не верьте)
    умирать роду барскому от безделья
    на чужбине с похмелья.

     

    Опричнина на вас, на нас и на морду вашу крестьянскую


    (Великий Новгород 1471 год и до Литовии предатели охочие)


    Русь держалась за землю коромыслами,
    пахла податью, зерном, дурными мыслями.

    Неприкаянный народ, не охаянный,
    размечтался о загадочной Дании,
    о Польше да о Литовии:
    «С Казимиром мы
    давно не спорили!» —
    и ругая москвича,
    собираться рать пошла.

    Сороктысячная рать
    идёт град оборонять
    не от ворога чужого,
    а от русича родного,
    от великих князей
    москви-москви-москвичей.

    «Ненавидим царя,
    Новгород — усё Литва!» —
    пело песни семя
    позорное. Измена.

    Год в годину.
    «Тебе половину, мне половину.
    Предателя сдвину!» —
    подумал царь Иоанн,
    и повёл войско сам.

    А год стоял совсем нехороший —
    урожайный! Намертво был уложен
    последний ребёнок на пашне.
    Знай, что ли, наших.

    Не пожалев ни матери, ни отца,
    складывал царь трупы без конца:
    «Знай наших,
    изменник каждый!»

    А во поле звёзды коромыслом.
    Чёткое сечение — злые мысли
    самого Иоанна:
    «Не оставлю камня на камне!»

    Камень не железо,
    долбанёшь и треснет.
    Если Новгород в огне,
    то к заснеженной зиме.

    * * *
    А снег валит, валит и валит,
    он мысли наши развалит
    плохие и хорошие.

    Русь по капелькам сложена
    маленьким да кровавым.
    Кто нынче в ней правит?

    Динь-дон динь-дон.
    Кто в Литовию влюблён,
    чёрт на твою душу!
    Москва имеет уши.

     

    Чужие земли кому-нибудь пригодятся


    Чужие пустые земли так желанны!
    На своих пахать некому,
    свои пустые стоят.
    Но манит душа короля куда-то
    в чужие края неизведанные.
    И собирается армия 
    да кликаются войска!

    Так из века в век.
    Слаб человек,
    но силён войной.
    «Кто тягаться со мой?» —
    говорит очередной король
    и в бой!
    А падёт войско иль победит — неважно.
    Ведь он король самый отважный!

    Чужие пустые земли,
    может быть, когда-нибудь
    кому-нибудь пригодятся.
    И новые воины наплодятся
    из утроб матерей.
    Но кто-то с неба кричит: «Смелей!»
    И опять собирается армия,
    и снова идут войска
    в никуда.

     

    Баба и бравада


    Какой бабе
    больше всего надо?
    Самой отважной,
    которой не важно,
    что она недотрога,
    она постоит немного,
    на коня
    и в тёмные леса!

    Вон её лошадь рыщет,
    чего-то всё ищет:
    врага или лешего
    самого бешеного.
    У копья остриё заточено,
    а ясные очи
    не дрогнут,
    и на подмогу
    ей никого не надо.
    Бравада, бравада, бравада!

    *
    Что ж ты, девушка,
    от копья чужого упала:
    своих женихов было мало?
    Видимо, мало
    на тебе их было повенчано.
    Улетала душа твоя кречетом.

     

    Сердце своё береги


    Если нам объявили войну,
    то я на неё пойду!
    Если кругом враги,
    то сердце своё береги,
    до него тут много охочих!

    И тёмной, тёмною ночью
    не спи и не плачь сиротливо,
    а за сердцем следи родимым,
    самым красивым на свете,
    от него ещё будут дети,
    как закончится наша война.

    Но нынче нам не до сна,
    ведь нам объявили войну,
    и я на неё иду:
    я иду на фашистов смело,
    на их марши и крашу набело
    историю своей маленькой кровью.

    А ты в том времени хмуришь бровью
    да в бой идёшь на печенегов,
    варягов, татар и греков.
    Две женщины — две судьбы.
    Сердце своё береги!

     

    Я мысли свои косила


    Какой невиданной силой
    я мысли свои косила
    и брала города: 
    город Астрахань, город Акрополь,
    город совсем далёкий,
    которого нет на планете,
    о котором мечтают дети, 
    город самый красивый,
    самый счастливый
    и беззаботный,
    где нет графиков плотных,
    где поезда уносят лишь в сказку,
    где каждый житель самый прекрасный
    на свете!

    Эх, милые, милые дети,
    я такой город разрушу:
    не пущу в ваши души
    праздность и лень.
    Дребедень, дребедень, дребедень.

    * * *
    Я брала города большие
    своей невиданной силой!
    Я плакала на руинах
    и рисовала картины,
    картины совсем другие: 
    метро, работа, забота,
    как кто-то спасёт кого-то.
    Потом их рвала и топтала.
    Чего хотела? Не знала.

    А где-то есть Наукоград,
    там любой мне будет рад.
    Я этот город не возьму,
    лишь письма длинные пишу:
    «Какой невиданной силой
    я мысли свои косила
    и брала города большие,
    которые мирно не жили!»

     

    Старый волхв


    Старый волхв пошёл в бой —
    размахался клюкой!
    Только старому волхву
    ратна сечь не по плечу.
    А старым волхвам,
    ой, сидеть бы по домам.
    Нету магии у боя.

    Что же это за такое:
    он клюкой да заговором
    с самим булатом спорит!
    Меч лихой, лихой, лихой
    летит, свистит над головой
    и копьё лихо
    прямо в дыхо.
    И чего тебе, старик, не стоится,
    отчего норовишь завалиться?

    Унесут тебя еле живого.
    3нахаря позовут, тот сготовит
    целебное зелье:
    — Пей, не болей!

    Волхв, оклемавшись, спросит:
    «Чья взяла?» — Наша косит!
    «Не зря старался!» — уснёт счастливый.
    — Благодаря Волхву победили! —
    судачит народ, 
    а народ у нас не врёт,
    ему врать не велели.
    Вот те и сила магии веры!

     

    Воин-кудесник, тревоги вестник


    Воин-кудесник
    поёт не песни,
    а заговоры:
    «Кото-который
    день у боя?
    У того боя,
    кото-который
    сгубил все пашни
    и сёла наши!»

    Куде-кудесник,
    тревоги вестник,
    вестник несчастья,
    а все напасти
    на тебя свалят,
    зава-завалят
    за то, что плохо
    куде-кудесил.

    Пойдёшь ты лесом,
    пойдёшь ты полем,
    кото-которым:
    сам и вспахал,
    сам и засеял.
    Бедою веет,
    кудесник, чуешь?

    Куда ты дуешь?
    Твои уж угли
    давно потухли.
    Кричи свои заговоры
    врагу навстречу!
    Из сала свечи
    разгонят духов.
    А вражеские тела
    разгонит сила богатыря!

    Куде-кудесник,
    победы вестник
    пойдёт навстречу
    моим предтечам.
    Я не перечу.

     

    Сто веков назад, я молодая


    А история была такая:
    сто веков назад, я молодая,
    ни печали тебе, ни тоски,
    лети себе и лети!

    Мой муж ненормальный немножко,
    называя меня своей крошкой,
    всё тянул и тянул куда-то
    к другим мирам во солдаты,
    в новые битвы толкая:
    «Дерись хоть со мной, дорогая!»

    И ни печали тебе, ни тоски,
    к новым победам лети!

    Мы в новые битвы летели,
    песни победные пели
    и не возвращались обратно,
    а к новым мирам! Невозвратным
    войском себя называли,
    в дальнюю даль уплывали,
    где ни тоски, ни печали.
    Начинай, мой милый, сначала.

    А история, дети, такая:
    сто тысяч веков назад, я молодая,
    муж мой и ветер,
    вот он то за всё и в ответе!

     

    Женщины-воины


    Нам неважно кто нас любит,
    пишет о нас, мечтает или забудет.
    Для нас бумажные вихри — лишь пыль!
    (Кто меня потроллить забыл?)
    Кто ещё не вытащил меч?

    Нам любовь свою бы сберечь
    (и я её крепко держала),
    но любви всегда не хватало
    для нас, женщин из племени войн.

    Ты меня лучше не тронь!
    Тропами партизанскими я ходила,
    делала вид, что любила.
    Поэтому, милый, не надо,
    нету у нас бравады,
    нам язык не развяжешь,
    по рукам и ногам не свяжешь.
    Ведь мы делали вид, что любили,
    а сами шагали, шагали и били!

    *
    Теперь вы слагайте легенды,
    придумывайте сантименты
    девам, рождённым для смерти.
    И в нашу любовь, святость верьте!

     

    Мы сами себе командиры


    Я говорю: «Так надо!» — 
    и иду спасать мир,
    а в этом мире награда —
    ты сам себе командир.

    Мы сами себе командиры,
    ты сама себе рядовой,
    в устах припорошены вирши,
    чуток отдохнём и в бой!

    Незачем этому солнцу
    так беспощадно палить,
    ведь рукоятка от сердца —
    это тонкая нить:
    маленький, маленький лучик
    на длинном, длинном пути.

    У меня заветный есть ключик,
    ты ко мне подойди: 
    я сердце твоё открою
    и чувства с собой заберу.
    Нет, я конечно, не спорю,
    любовь мешает в бою.

    Но мы говорим: «Так надо!» —
    и снова идём спасать мир,
    а в этом мире награда —
    ты сам себе командир.

    Мы сами себе командиры,
    ты сама себе рядовой,
    в устах припорошены вирши,
    чуток отдохнём и в бой!

     


    Воины привычки


    Воины по привычке,
    воины из под небес,
    нет у вас личика,
    у вас в глазах только бес.

    В руках меч или шпага,
    за душой вообще ничего,
    нахал ты или нахалка —
    клич боевой вот и всё.

    Воины по привычке,
    воины без ружья,
    у каждого есть отличие —
    из глаз каждого смотрю я.

    Моё детство в воине первом,
    юность уже во втором,
    в тринадцатом воине зрелость,
    а в Жанне д'Арк я лицом.

    На лице моём красною краской
    ледяная застыла кровь,
    её стирает булавкой
    маленький, маленький тролль.

     

    Я за родину воевать не умела


    Я за Родину воевать не умела.
    Я отправилась к протоиерею:
    «Батюшка протоиерей,
    причащай меня поскорей!»

    Причащение, причащение:
    батюшкино благословение,
    матушкины слёзы,
    а на душе лишь грозы.

    Грозы грозные надвигаются.
    Кто не спит, тот и мается:
    на коня и в поле —
    на вольную, вольную волю!

    Я за Родину воевать не умела,
    но за час-другой постарела.
    Не узнала дома меня мать:
    «Ты иль я зашла? Не признать.»

    Я за Родину воевать научилась,
    но с тех пор
    мне Русь во снах не снилась.

    myblog 158 дн. назад
  • Инна Фидянина Зубкова создал(а) стихи в дневнике Древний мир...

    Личный варвар


    Личный варвар молча ходит,
    постучится в дверь серьёзно.
    Личный варвар не находит
    слов, конечно, очень грозных.

    Личный варвар неприлично
    мысль подкинет и умолкнет.
    Я его не укусила.
    Укусила бы, что толку?

    Ведь на то и варвар этот,
    чтоб терпеть обиды света,
    рассуждать в бору о главном:
    кость ребёнку или маме?

    Этот варвар непокорный
    мне на ушко что-то шепчет
    (расстоянье — километры,
    расстояние — три века).

    Смотрит варвар, улыбаясь,
    думая, что жив сейчас.
    Светлый варвар точно знает,
    что придёт победы час!

    Я ему пишу письмо:
    «Всё в порядке, но лицо
    постарело как-то ночью,
    видно в век твой очень хочет.»

    Варвар пишет мне в ответ:
    «Я сегодня на обед
    написал тебе сонату,
    и теперь ты виновата,
    что по свету зазвучит
    старый, древний колорит.»

    *
    Личный варвар мой хороший,
    он сто тридцать песен сложит.
    И я буду знать сама:
    виновата в этом я!

     

    От сестры и до войны


    Сестра брата ругала,
    почём свет костерила,
    почём зря материла,
    кости мыла, пилила:
    «Да и что тебе мало,
    чего не хватало?
    Сапоги с рукавами,
    пироги с запчастями!
    Али света всё нету,
    или лето без ветру?
    Может, низко тебе не кланяются,
    либо медные деньги не нравятся;
    толь смертей тебе мало,
    коль добра не видала
    твоя душа-душонка?
    Горе ты — не мальчонка!»

    Ой, не слушал брат сестру,
    а подарил ей платок и метлу,
    да пошёл за Родину биться:
    — Уж лучше в бою материться,
    чем с бабой дурною спорить!

    «Ну да,
    на войне ж тя не будут неволить!»

     

     

    Последняя песнь Владимира Старицкого


    То не крепости турецкие разгорались,
    то святая Русь в огне, дыму.
    Русь крестьянская, деревянная,
    самим царём Грозным оболганная.

    А у князя москвича
    рать в опричнину пошла,
    рать в опричнину пошла
    да у Владимира.
    Ей-ей не робей,
    не кем Москву защищати,
    от татара злага оберегати.

    Гори не горюй,
    князья наши не воюй:
    князья наши по губерниям сидят,
    воевати и не могут, не хотят.

    Хмурься, Владимир, не хмурься,
    а на Грозного ты не дуйся,
    ведь он по рукам твоим вдарит
    да по краю родному ударит,
    ударит — не пожалеет:
    то не Новгород горит, а кровь алеет.

    Ну а ежели народец свой же бьют,
    значит, ворогу помогут, подсобют:
    берите пашни наши и рожи,
    а нам не любы, не гожи
    родные земли!

    Что, князь, не дремлешь,
    удумал с царём тягаться?
    Тебе ли, смерд, баловаться!
    Кто с мордой царскою спорит,
    тому лежать гордо в поле.

    Такое во веки веков ещё будет,
    а кто забудет о том, того и не будет.

     

    Ой ты, князь Михаил


    Ой, Михаил ты великий,
    взял посох и взгляд не дикий,
    шелом уже не оденешь,
    не веришь,
    что ещё больше земель тебе надо:
    родные просторы — отрада.

    Время выпало тебе золотое:
    ни Мамая, ни боя,
    лишь пиры
    да похвальбы.
    Похвальба, похвальба, похвальбище,
    шум, молва и гульбище!

    На спор можно и море Чёрное переплыть.
    Чему быть, тому и не быть,
    а море перебежать — не шутка!

    Но не промах наш княже Мишутка:
    прыг на чёрны корабли
    и плыви, плыви, плыви...
    На то Михаил и великий!

    / А лик твой ликий
    кто-нибудь намалюет
    да нам подсунет:
    любуйтесь, люди,
    таких красивых больше не будет
    во власти. /

    Песнь свою пела Настасья,
    домой ожидая героя.
    Пой сорок лет, на дне моря 
    твой муж Михаил великий.
    Вышивай крестом его лики.

     


    Мечты косаря


    Разошлась с косой рука могучая
    по лугу да по полю! Мурава колючая
    застилает тело, глаза ест.
    Я скошу её косой в благовест.

    Нет на мне изъяна да и сам не дурак.
    Почему ж дивчине всё не так?
    Да и возраст у меня уже большой.
    Вот скошу её косу своей косой!

    А и батька у Марьяны чи дурак?
    Эх и мамка у Марьяны — железо` кулак.
    Что ж вы дочечку храните, для кого?
    Перезрела ваша баба, брызжет молоко!

    Ой пойду, косою закошу весь свет,
    надоело тут махать в пересвет!
    А по лугу да по полю — не вода,
    а по лугу да по полю — блеск-роса.

    И трава-мурава вдаль манит.
    Брошу всё, уйду в леса, да небрит
    зарасту своей волоснёй,
    а кикимора и водяной
    станут мне роднёй.

    Превращусь я сам в Лешака,
    украду Марьяну, будет моя!
    Зарастёт и невеста волоснёй,
    станет паклею трясти, а не косой.

    Не посмотрит на неё бар, купец.
    Стану детям я её — строг отец.
    Побегут ребятки по полю!

    А свою семью я сам отмою,
    заплету всем косы, сбрею морды,
    и прям к тёще ко двору:
    — Мам, дверь откройте,
    вот ваш зять-молодец,
    вот ваши внуки!

    «Где ж были вы?»
    — Ай, в лесу не знали скуки! —
    и пойдёт плясать жена,
    да спляшет тёща,
    ну а тесть-холодец и того хлеще!

    * * *
    Вишь, бог Перун, где счастье-то бывает,
    когда из леса Чёрт тебе моргает.
    А ты коси, косец, не зная горя.
    Постучись-ка в дверь, авось откроют!

     

    Гневное добро


    Не гневи ты мою душу,
    я нагневался, я намаялся
    и на белый свет опечалился.
    Я весь белый свет ненавижу так!
    Всё черным-черно али я дурак?

    Я во поле, на коня:
    не ищи бел свет меня!
    Да накину кольчугу,
    оставлю дома подругу
    и до самой росы
    кинусь, брошусь в басмачи:
    пущай у ляха
    надвое ряха!

    Не гневите мою душу,
    я так добр, что уж не слышал,
    как кричали до зари
    ляхов бабы: «Палачи!»

    * * *
    Добрый витязь, добрый конь,
    добрый мир. И я влюблён
    в добрый, добрый старый свет!
    «А где новый?» Его нет.

     

    Что ж ты, князь


    Что ты, князь-княжище,
    смотришь за реку`?
    Татарин что ль там рыщет?
    — Да что-то не пойму!

    Верный конь твой рыжий
    даже не фырчит,
    мордою бесстыжей
    лишь чуть-чуть хрипит,
    замер, ждёт посыла:
    к реке, к траве, домой?

    Что ж за степью было,
    то ли грохот-бой?
    Не шелохнётся княже:
    вдруг забрезжат войска
    и на степь гулко ляжет
    золотая орда!

    Тишина за рекою,
    пахнет ветром сырым
    и с глубокой тоскою
    разорвёт грозовым:
    ай стенищею встанет
    дождь, дождище,
    дождёк!

    Скачи уж, князь, на пирище
    пока весь не промок.

     

    Князь Гвидон и корабли


    Князь Гвидон в весь мир влюблён,
    в весь мир влюблён наш князь Гвидон!
    А князю Гвидону жену бы влюблёну
    в славного князя Гвидона.

    Но не до жён, не до подруг:
    корабли чужие вдруг
    к нашей бухте приплывут.

    «Ой не друг там, ой не друг.
    Флаг весёлый, но не наш,
    чёрно-белый — это враж,
    это враж или султан,
    мож торговый. А, Степан?»

    — На торговый не похож,
    да не видно же их рож.
    «А пальнём, пущай боятся!»
    — Нет, Гвидон, вдруг торговаться?

    Как же думу думать тяжко,
    княжья голова бедняжка:
    «Ну давай их подпалим!»

    — Погоди, успеем в дым,
    на дно успеем всех пустить.
    Как себе не навредить?

    *
    Вот и думай, князь Гвидон:
    мы стреляем или пьём?

    А надо было жениться —
    легче было б материться!

    Ой люли, люли, люли,
    плыли к бухте корабли.

     

    Плывут лодочки


    Плывут, плывут лодочки
    по морю синему,
    а на лодочках корабельщики,
    корабельщики красивые,
    корабельщики статные,
    мирные, невозвратные:
    нет им дороги домой
    из-за моря синего,
    из-за Индии далёкой.

    Потонут, потонут кораблики
    в море глубоком,
    корабли мирные,
    корабли торговые
    везущие деньги целковые,
    а также ткани атласные
    да серпы, молоты ясные.

    С бурей суда не спорили,
    на бурю нету управы:
    по морю чёрному попешеходили
    и на борт правый!

    А дома дети да матери,
    накрыты скатерти:
    ждут мореходов,
    тридцать лет ждут и сорок
    своих поморов.

     

    Вот так и живём мы, значит


    Когда день на небе повиснет,
    мужик над гуслями свистнет,
    и облака понесутся,
    да куры перевернутся
    с насиженного шеста,
    значит, пришла беда.

    А как пришла, снаряжайся,
    в поле иди, сражайся!
    Мы ж за тебя поплачем.
    Вот так и живём мы, значит.

    Что ни день, то горе;
    что ни ночь, то доля,
    а доля у нас такая:
    рожай ребят и гоняй их
    по чистому, чистому полю,
    пока мал — на волю,
    а как подрос — воевати!

    Дед не слезет с кровати,
    бабка застрянет в печи,
    невестка забудет про щи —
    вот те приметы
    к хмурому, хмурому лету,
    это войны начало.

    А где наша не пропадала?
    «Не пропало колечко
    милого моего. Сердечко
    вдруг разболелось что-то.
    Охота, охота, охота
    с ним кувыркаться в сарае!»

    Эх ты, вдова молодая,
    спрячь свои мысли подальше.
    Подрос уж немного твой мальчик,
    качай люлю и пой:
    «Дом на горе пустой,
    ветер за окнами воет,
    дверь никто не откроет.»

     


    Привычка — дело дурное


    Дом не дом, печь не печь, 
    так повелось, что негде лечь. 
    Подвинься, баба, дети прут,
    в избу козочку ведут. 
    — Куда ж её? «Морозно, мать, 
    в сарае токо помирать!»

    Коза, мать, дети, нет отца 
    (ушёл однажды по дрова), 
    некому и хату подправить. 
    — Сын скоро на ноги встанет.

    Скотина жалобно блеет, 
    печурка почти не греет, 
    замерзает в корыте вода. 
    Идите к чёрту, холода! 
    — Весной наново крышу покроем. 
    «Никто и не спорит», — 
    отвечает сынок деловито.

    Бычий лопнул пузырь: открыто 
    окно, и ставенька хлопает. 
    Мальчонка встаёт да топает,
    входную дверь открывает, 
    в хату мороз впускает. 
    Сестрёнка терпит, не плачет, 
    (она взрослая, батрачит).

    Прикрыл оконце, стало теплее. 
    Придёт весна, повеселеет 
    крестьянская доля несчастная. 
    Баба спит безучастная 
    к их общему горю. 
    Привычка — дело дурное!

     


    Кони нынче дороги


    Если б кобыла тебя не любила,
    её б во поле не было.
    А когда скотина хозяина знает,
    то она пашет и пашет, пахает!

    Ежели конь во полище пашет,
    то нет и домища краше:
    жена сыта, накормлены дети
    и родственнички все эти.

    Но бывает, приходит беда,
    от неё не сбежишь никуда!
    Гляди, прёт богатырская рать
    да хочет кобылу отнять:
    «Почём, мужик, лошадь продашь?»

    — Как же её отдашь?
    Без неё ложись, помирай!

    Богатыри: «Да хоть в рай!
    Знаешь, идёт война
    с ханом чужим, и беда
    будет совсем большая,
    если ему родная
    супруга твоя приглянётся!»

    Мужичонка плачет, сдаётся:
    — Ну забирай и меня в своё войско!

    «Это по нашему!» Бойко
    от мужиков деревню избавили,
    к своим же кобылам приставили,
    и по заморскому хану ратью!

    А поля не ждут, их пахать бы!
    Бабы сами себя запрягут
    и пойдут, пойдут, пойдут...

    «Чего бабоньки да без кобылы?»
    — Нынче кони дороги были!

     

    Царь казак, царица казачка


    Небеса обетованные, повесть дивная:
    деревянный дом, земля неглинная,
    соха, метла и уздечка,
    корова, свинья да речка.

    Кобыла совесть забыла — пляшет,
    петух крылами с забора машет,
    кошка пошла до кота,
    сижу на завалинке я.

    Солнце играет.
    Жинка не знает
    какой я ей приготовил подарок:
    там за сараем
    стоймя стоит трон резной.

    «Не садись, жена, не, постой!
    Одень нарядное платье
    да ленту атласную
    вплети в золотую косу`,
    теперь садись. Пусть не скосит
    нас бог запорожский!
    Ты царица, я царь литовский!»

    — Ну и дурак же ты у меня, Кондратий!
    Зря время потратил, —
    вздохнула Оксана,
    но исполнила, что муж сказал ей.

    Совершив обряд,
    я был рад:
    «Ну вот, теперь мы под защитой великой!»

    Бог с неба безликий
    смотрел, не глядя:
    «Ну и дурак ты, Кондратий!»


    Небеса обетованные, повесть дивная:
    деревянный дом, земля неглинная,
    небо, рай и поля плодородные.
    Гуляй, казак с царской мордою!

     

    Монах влюбился


    От добра добра не ищут.
    — Ты куда? «Где ветер свищет,
    и ломает паруса
    лишь вода, вода, вода!»

    — Не туда тебе, рыбак,
    хлипковата лодка так.
    «Я плыву, ты не мешай,
    корабеле ходу дай!» 

    Так монах сам с собой разговаривал
    и от брега родного отчаливал:
    не за рыбой он в путь пустился,
    к нему в голову чёрт просился.

    «Видно что-то не так», —
    начал думать монах.
    А захотелось служке божьему счастья:
    влюбился он, вот несчастье.

    И другого пути не нашёл,
    как в лодочку прыг и пошёл,
    погрёб, трусливо сбегая:
    «Нельзя мне!» — Не понимаю!

    От добра добра не ищут.
    Но ветра во поле свищут,
    и ломает паруса
    лишь сама свята душа.

     

    Царица Турандот


    А царица Турандот
    в замке краденом живёт,
    в замке краденом живёт,
    тихо песенки поёт
    про Русь да про мать:
    ни доплыть, ни доскакать!

    А царицу Турандот
    Сулейман в поход зовёт,
    Сулейман в поход зовёт,
    да в поход совсем не тот:
    не до белой Руси,
    а до чуждой земли.

    А царица Турандот
    в тот поход и не идёт,
    не идёт в поход царица,
    в замке хочет материться!

    В замке краденом живёт
    бела дева Турандот.
    Краденая дева
    не пила, не ела,
    не ела, не пила,
    пока не затошнило.

    Стало сразу ясно:
    живём мы не напрасно,
    не напрасно мы живём,
    скоро ляльку понесём
    на показ всему дворцу
    да Сулейманчику отцу!

    Ой ты, дева-девица 
    турандотская царица,
    жизнью своей краденой
    помни отца с матерью.

    Но своим дочерям
    ни за что не отвечай
    где их предки живут.
    Сулейманки не поймут!

    Сулейманки не поймут,
    они сердцем своим тут,
    на персидских берегах,
    и серёженьки в ушах
    весело поблёскивают
    каменьями заморскими!

    Не плачь горько, мать,
    дочерям не пропадать:
    отдадут их замуж далеко за море,
    не увидишь их боле.

    Эх, царица Турандот
    в замке краденом живёт,
    в замке краденом живёт,
    песни русские поёт
    о доме, о хлебе,
    о краях, где ей не быть.

     

    Царь и кобзарь


    Не забудем, не забудем,
    не забудем, не простим!
    В нашем городе гуляет
    самый главный господин —
    это царь-государь.

    А ты, нищий кобзарь,
    не стой, уходи,
    у тебя на пути
    одни беды да тюрьма.
    Плюнь, коль я не права!

    Гой еси, гой еси,
    перевелись на Руси
    все законные дела.
    Плюй не плюй, а я права.

    Не забудем, не забудем,
    не забудем, не простим:
    в нашем городе прижился
    самый главный господин —
    это царь горох,
    царь горох-чертополох!

    А ты, кобзарь,
    хочешь сядь, а хочешь вдарь
    по своей больной судьбе,
    у тебя дыра везде.

    Эх, кобзарь-кобзарёк,
    тебя царь уволок
    в самый дальний уголок,
    посадил под замок.

    И теперь ты посиди,
    пока пляшут короли,
    пока пир идёт горой,
    хочешь ляг, а хочешь стой
    под дыбой, дыбой,
    под двумя, а не одной!

    А певцу герою
    плохо под дыбою:
    и ни ойкнуть, ни вздохнуть.
    Как же дальше своё гнуть?

    Не забудем, не забудем,
    не забудем, не простим!
    Как мы пели, так петь будем.
    Беды в песни воплотим!

     

    А храмы залижут свои раны


    Храмы, храмы, храмы,
    храмы — золочёны купола.
    Русь ходила с жопой сраной,
    но на храмы медь несла!

    Охраняем храмы, храмы,
    храмы — белая стена.
    Зализав военны раны,
    возведёт храм голытьба!

    Старый, древний спит князь-город,
    дремлет мёртвый Киев-град.
    Хуже нету той неволи —
    церкви битые стоят!

    Апанасу игумену
    нету плоше той беды:
    половецкие зверины
    все иконочки сожгли!

    Сел и плачет. — Деда, что ты?
    «Ничё, детонька, иди.»
    Дед ты, древний Апанасий,
    муку внуку расскажи!

    Хата цела, бабка ждёт,
    муженёк всё не идёт.
    Целил, метил старый дед,
    руки-крюки: «Нож нейдёт!»

    Ты не плачь, не рыдай,
    лежи на печке, дни считай.
    Придут хлопцы, засучив рукава
    и иконы, образа
    вырежут, раскрасят,
    развесят — храм украсят!

    Заблестит церква, засияет,
    мало ей будет, добавят:
    на позолоту скинутся
    и дальше двинутся 
    Русь отстраивать!

    Не надо жинку расстраивать,
    дед Панас,
    война не про нас,
    про нас пир горой!

    Иди в огородик свой,
    там репа сиднем сидит,
    на тебя страшенно глядит:
    срывай да ешь,
    пока рот свеж.

    А храмы, храмы, храмы,
    залижут свои раны,
    и колокольный звон:
    «Динь-дон, динь-дон, динь-дон!»

     


    Молодой да старый дурак


    Молодой дурак и старый дурак.
    А на родной земле да всё не так:
    на родной земле — не косари,
    на родной земле — гниль, пустыри.

    Молодому дураку, ой, не терпится
    на печь залезть, с мамкой встретиться.

    А у старого свербит,
    душа горечью горит:
    «Земля чё спит, не шевелится?
    Аль не главный я? Где ж метелица,
    где метелица, что поднимет бой,
    а как поднимет бой, так пойдём со мной!» —
    орёт дедок, надрывается.

    Но спит земля, не просыпается,
    а ковыль степной жизнью мается,
    и солнце на небушке светит:
    «Идите оба домой, там приветят.»

     


    Зря ты, Анечка


    На востоке нет пороков,
    на востоке только медь.
    У восточного порога
    бабам жить иль умереть?

    Открывай ворота, шах-падишах,
    коль с тобою сегодня аллах!
    Заводи невесту, надевай чадру:
    «К мамке с папкой не верну!»

    *
    И кому какое дело,
    откуда птица залетела?
    Его корабли
    её привезли.
    Она горда, как три кита,
    и нация у ней не та.

    — Не умею я, шах, поклоняться!
    «А что ты там прячешь?»
    — Пяльцы.
    «Я тебя сделаю знатной.»
    — Заколю себя сталью булатной,
    если ты сделаешь шаг!
    Конечно же, сделал шаг шах.

    *
    Нехорошо ты, Анечка, поступила,
    на руках жениха дух спустила:
    — А знаешь какие у нас лошадки,
    как муравушка гладки!

    Где-то во поле кони скачут,
    по дщери родители плачут,
    турецкий шах матерится.

    А между небом, землёй граница
    открывает ворота:
    «Зря ты, Аня, к нам пришла,
    может, что-нибудь да получилось,
    глядишь и в чужого «коня» бы влюбилась.»

     

    Расскажи нам, старый вед


    — То ли царь ты, то ли вед.
    Сколько, сколько тебе лет?
    И ни спрашивать ужо,
    сам не помнишь? Хорошо.
    «Ничего хорошего!»

    — Доколе войны нам терпеть? 
    «Жизнь без того сложная:
    сложим год, сложим два,
    не осталось ни шиша!»

    — Так какой, скажи, ты вед,
    коль не знаешь сколько лет
    осталось жить до мира?

    «Мир. Такое было? —
    призадумался наш дед. —
    Жили в мире или нет,
    сколько войн идёт в миру?
    Старый стал я, не пойму.
    Нет, не вижу сквозь века!»

    И печальные полка
    собирались в бой, бой
    через бабий вой, вой
    уходили далеко —
    в соседне поле. Глубоко
    зарывались в землю-мать
    (оборона) и не встать!

    А кто не встал,
    того поднял
    старый, старый, старый вед.
    Похоронит или нет?

    Да куда ж он денется:
    проживёт ещё сто лет, не изменится! 
    Закидает всех землёй:
    «Спи, дружинник!» Песню пой
    о языческих богах.
    Старый вед сидит в ушах
    и считает нам года:
    «Раз и два, и два, и два…»

    — Так сколько до мира осталось?
    «Лишь бы Русь не сломалась,
    а всё остальное неважно:
    отмоем, грехи не сажа!»

     

    Чернокнижник


    Чернокнижник, чернокнижник,
    отворяя дверь веков,
    он из книжек, он из книжек
    время черпает своё.

    Чёрный старец не стареет,
    вечный пленник не сердит,
    он в своих оковах книжных
    уже тыщу лет сидит:
    за листом листы листает,
    шепчет в бороду слова.

    Всё на свете старец знает,
    но не скажет никогда,
    что на небе зла немало,
    на земле его полно.
    Рвёт листки он и кидает:
    клёна, липы — всё равно.

    У костра огонь играет,
    чёрной ночью звёзды спят.
    Чернокнижник что-то знает,
    его волки сторожат.

    Совы ухают глумливо,
    ворон карчет, ночь прошла.
    Губы старые сварливо:
    «Ещё годика бы два!»

    Два и десять лет пройдёт,
    его жизнь не заберёт
    Смерть — прохожая старушка,
    чернокнижнику подружка.

    Чернокнижник, чернокнижник,
    отворяя дверь веков,
    он измучил свои книжки:
    листы плачут от оков.

    Переплёты, переплёты,
    судьбы переплетены.
    На которой ты странице?
    Не расскажет и не жди!

    Смысла нет в листанье ветхом,
    он хотел бы умереть.
    Но что вечно, то заветно,
    сто веков ещё терпеть!

    Чернокнижник, чернокнижник,
    чёрна, чёрна голова:
    «Сколько же прочёл я книжек?» —
    бел-белы его слова.

     

    Ой ты, пан Гайдук


    Ой ты, пан Гайдук, ты куда идёшь,
    куда идёшь, куда крест несёшь:
    толь к поклонной горе, 
    а то ли по ветру?
    Чего дом родной тебе 
    уж не по нутру?

    Может, турка ты погнал, 
    чи Мамая не застал,
    али варвара пытал 
    или до смерти устал?
    Гайдук-Гайдучок, 
    старый, сирый мужичок
    на младом коне, 
    скачи скорей во двор ко мне!

    Я паночка-панова 
    по имени Прасковья.
    Не гляди, что я с Руси, 
    я со старой повести,
    я из древних времён.

    Мы про Украину споём:
    «Эй-ей-ей, на Руси 
    были, были волости:
    раз — киевская Русь, 
    два — киевская Русь,
    три — Киев стольный град,
    четыре — Харьков общий брат
    и князь Владимир 
    владеет миром!

    Ну что, берёшь меня в жёны?»
    — Старый я, обожжённый! — 
    развернулся и пошёл,
    крест воткнул и отошёл.

    А я поплакала 
    и с Саратова
    нашла себе великана 
    Михайло чудака, буяна.

    А когда родила,
    то спела песнь про Гайдука:
    "Ой люли, люли, люли,
    по свету ходят мужики 
    ни себе, ни людям.
    Расти, мой сын. Забудем."

     

    Десятый воин


    Не просилась я за Русь стоять — плакала.
    И берёзонька кивала мне: «Жалкая!»

    Жалкая я, горемычная,
    к горю, беде непривычная.

    Но если надо, так разойдусь:
    с врагом-мужиком подерусь!

    Дралась я с мужиком да билась,
    вскоре дитё народилось.

    Вот сижу у люли и плачу:
    «Сколько можно же уже, десятый мальчик!»

    Десятый мальчик войнам только нужный,
    на погибель косяками ходить дружно.

    Мне бы девочку, чтоб плакать не устала
    обо мне: «Родная моя мама!»

     


    Играй до племени


    Луна над лесом плясала.
    Ты диким зверям играла,
    играла с ними и пела
    о том, как спрятаться не успела
    не от лесного животного,
    а от мужчины голодного.

    Не успела спрятаться, жди приплода —
    продолжения рода.

    Род вырастает в племя. 
    Племя, проходит время,
    превращается в города,
    а города — почти государство.

    Государство — большое царство
    маленького народа,
    где большое слово Свобода
    уже никому не ведомо.

    А ты живи, не зная заведомо,
    что твой будущий человечек
    этот мир не излечит,
    не высушит наши слёзы.

    Он камень на камень сложит
    и выстроит замок-башню,
    засеет пшеницей пашню
    да войной пойдёт на соседа:
    племя на племя! К лету
    луна так сказочно пляшет!
    А баба не дура — ляжет.

     

    Песнь охотника молодого


    Уточки вы серые, уточки перелётные,
    вы зачем боками жирными трясёте,
    богатырю спать не даёте,
    боками жирными трясёте,
    спать никому не даёте:
    трясёте раз, трясёте два, трясёте три.

    Шестнадцать штук я вас понесу домой те
    и скажу: «Нате да кушайте,
    принимайте гостя дорогого,
    и всё что у меня с собой, ни крадено,
    ни воровано, а луком, стрелою добыто
    и... Ан нет, не раздадено,
    а супружнице милой принесшено,
    на двор, на хозяйство кинуто,
    во котлах кипучих уварено,
    дитяткам малым скормлено!»

    * * *

    Так гордился охотник добычею,
    домой идучи, напеваючи,
    озорною жизнью играючи.
    А тяжкие времена надвигались,
    серые тучи сгущались.

    Да мы других времён и не помнили.
    Лишь в недолгие перемирия
    песни хвалебные пели
    да уху из утищей ели.

    Баю-бай, засыпай,
    завтра рано вставать,
    щит да меч поднимать!

     

    Ай ты, охотник молодой


    Ой ты, охотник молодой да рано состарившийся,
    серых уточек настрелявшийся,
    сидишь и дума в ум нейдёт,
    дума в ум нейдёт, отчего же так?

    «От того всё так, что больно молод я,
    больно молод я, аж глаза болят,
    больно глазонькам, у меня семья
    ай поганая: тридцать три сына неженатые,
    тридцать три дщери не замужние,
    а жена одна да беременна,
    ой беременна моим племенем!»

    Так ты пой да пляши, что сыны хороши,
    что сыны хороши, а дщери красавицы,
    дщери красавицы. Нельзя те стариться,
    нельзя стариться, нельзя морщиться,
    золота борода пущай топорщится!

    «Дык побелела борода раньше времени,
    разнобой идёт пешком в нашем племени:
    то сын народится, то дочь;
    а надо сын, сын, сын, потом дочь, дочь, дочь.»

    Ох и старый ты дурак,
    да и всё ж тебе не так,
    отстрелялся — молодец,
    домой иди уж наконец
    да корми свою семью —
    вари из утищей уху,
    а то молодость пройдёт,
    ведь старым баба не даёт!

     

    Я в молчанку играла дважды


    Не берут меня ни пуля, ни ворог,
    ни царские поцелуи,
    а десять детей мне надули
    парни хорошие. Творог
    поспевает в погребе, ляжет
    на стол сыром пахнущим, жрите!

    Я в молчанку играла дважды,
    а теперь говорю: «Берите
    всё что есть у меня — стол и хату,
    да спалите дотла! Брюхата
    я отродьем плохим, не нашим:
    не былиною рот был украшен
    у насильника басурмана.
    Что ты там говоришь мне, мама?» 

    Я в молчанку играла дважды
    и свой рот зашивала ниткой,
    но мать, сговорясь с соседкой,
    велела молчать мне трижды.

     

    Гуляй, последний гренландский буян


    Ой гуляй, рыбак, гуляй,
    того глядишь и будет рай! 
    Пей пиво, рыжий,
    ты в Гренландии самый бесстыжий:
    забудешь ты родную мать,
    тебе скоро отплывать
    от зимы лютой,
    от метели крутой.
    Смейся, морячок, гуляй,
    сельдь в море есть, а значит — рай!

    Нет на белый свет обиды,
    мор не в море, с судьбой квиты.
    Мор не в море, а на суше.
    Ты селёдку, дружок, кушай.

    Пой, мореход, гуляй,
    в море синее уплывай!
    Пока пиво рекой,
    на душе покой,
    на душе покой, горячо тело.
    А что ж ты, земля, хотела?

    Кости последних островитян
    с удовольствием вымоет океан,
    а ты прости, прощай 
    последний гренландский буян,
    ждут тебя новые океаны,
    земли германии и скандинавии
    да новые, новые войны!
    Земля стерпит, земле не больно.

     

    Варвар из Гренландии


    Варвар из далёкой Гренландии,
    он не помнит откуда он родом,
    по земле германской он ходит
    год за годом, год за годом,
    горланя песни
    о какой-то земле неизвестной.

    Но он твёрдо помнит:
    его род самый древний,
    он знает повадки
    всех диких животных,
    никогда не будет голодным,
    не даст в обиду жену да дочку.

    И знает точно,
    что Европа была другая,
    пока они ни пришли. Слагает
    какие-то странные он предания:
    будто бы род их в изгнании.

    Ничего, ничего, воин северных рун,
    за тобою несут
    твои флаги —
    гренландо-германские стяги,
    от которых было лишь горе.
    Но это другая история.

     

    Короли, капуста и пусто


    На каждого короля
    найдётся вилок капусты.
    Где король, а где я?
    Чтоб ему было пусто!

    Пусто королю от закуски,
    пусто королю от питья,
    пусто королю на Эльбрусе,
    пуста и тирания.

    Порубит вилок капусты
    придворный повар мечом,
    щей навалит наваристых, вкусных,
    ест король. Горячо!

    Горячо не во рту, а на сердце,
    горячо потому что горит,
    горит от крови, от мести,
    горит потому что болит.

    Болит ни мука, ни совесть,
    болит сама голова,
    потому как о королях повесть
    у народа, ох, как права!

    Нелюбим, оплёван, осмеян.
    «Почему? Я хорош собой!
    (шипит террариум гадов)
    Ну и ладно, зато он мной!» —
    королю над капустой пусто,
    еда застряла в пути.

    Небо в клеточку,
    кактусов кустик
    полил щами:
    колючкой цвети!

    myblog 158 дн. назад
  • Золотые дали


    Золотые, безбрежные дали,
    мы таких никогда не встречали.

    Мы их никогда и не встретим,
    но в блокноте ручкой отметим:
    мы тут не бывали и тут,
    а здесь нас вовсе не ждут.

    Ну и ладно, к чему нам дали,
    что мы в них не видали?

    Если заду тепло на печке, 
    а за окном скворечник,
    да на лавочке бабки
    и у каждой по хатке.

    Ну чего ещё в жизни надо?
    Кричим хором: — Большую зарплату!

     

    Масленицы такой


    Войны многие мы видали
    в поле, как проклятые, пахали.
    Но масленицы такой
    не видал даже конь боевой!

    Вот ты на неё посмотри,
    и каким боком на неё не смотри,
    нет румяней да краше,
    даже наша невеста Глаша
    не сравнится с такой красотищей!

    Ты кушай, кушай блинище
    да давай скорее ответ:
    люба тебе масленица аль нет?
    Если люба, ешь ещё.

    А ежели нет, то пошто
    тут околачиваешься без дела?
    Жри, пока я блины все не съела,
    не поела, не покусала.
    Вишь, пеку и пеку. Мне всё мало!

     

    Масленичная неделя


    Всю масленичную неделю
    я блины, оладьи ела.
    Их больше есть я не могу,
    пирожочков напеку.
    Напекла я пирожков,
    муж пришёл. «Ну будь здоров!»

    Полетели пирожки, ой, на улицу,
    а за ними жена — мужик хмурится!

    Вот стою, раздаю пироги: «Все возьмите,
    и меня с собой заберите,
    я баба брошенка-кулинарушка,
    напеку кулебяк, сварю отварушку,
    а вы как выпьете отвар, помолодеете —
    вспомнить имечко своё не сумеете!»

    Эх, масленица-раскрасавица,
    что ж ты делаешь с людьми, самой нравится?

     

    Масленица к нам идёт


    Собирайся народ,
    масленица к нам идёт,
    кверху задом сразу прёт,
    кверху задом сразу прёт
    да по-русски орёт:
    «Ты пеки, но не спали
    блин румяный в печи,
    не сожги его, не сглазь,
    да и сам с печурки слазь,
    слазь и жри блины горой,
    да ротище свой открой,
    а я туда закину
    твою больную спину,
    его больную попу,
    туда же и Европу!»

     

    Блинок для касатика


    Съешь блинок, касатик,
    будешь мне, как братик;
    стану я тебе сестрой.

    Рот пошире открой,
    рот открой, не закрывай,
    может, влезет каравай!
    Ну а если влезет два,
    то замуж за тебя б пошла!

    И не смотри сердито,
    я те не «Лолита»,
    а как дам промеж глаз,
    сразу женишься на нас!

    Ой, касатик-косец,
    пойдёшь аль нет, под венец?
    Я те не сестрёнка,
    ты тоже не мальчонка:
    сорок лет — уже большой,
    почти дед. Молчу родной!

    Ты ешь блинок да слушай:
    будем жить получше,
    как замуж за меня пойдёшь.
    Напутала, ядрёна вошь!

     

    Сожжение масленицы


    Говорило нам ярило:
    «Не болтайте языком!»
    Говорило мне ярило:
    «Тебя запросто сожжём!» 
    На ярило ведь не накинешь узду,
    я сижу в сторонке и жду,
    чтоб дорогое ярило
    меня вечным огнём накрыло:
    «Гори, гори ярко, 
    моя ты Худоярка,
    гори, гори страстно,
    ведь лик твой распрекрасный
    вовсе и не на беду
    с собою в вечность унесу!»

    Горю, горю, догораю
    и свято ведь знаю:
    я одна была такая
    с рожденья, что ли, неземная.

     


    Российские поля


    А российские поля,
    говорят, сошли с ума:
    покатились стога,
    докатились до гумна,
    встали колом и стоят,
    вкатываться не хотят.

    Мы нагоним на них
    престрашнейший дедов чих:
    чих, чих, чих!
    Поплюём ещё на них
    и поставим в угол.
    Ну где вы там, ворюги?

    А ворюги как придут,
    мы уж будем тут как тут:
    их в мешок и на кол!

    Бабы будут плакать,
    плакать, плакать, горевать,
    сено во поле сажать:
    «Ты расти, подрастай
    наш сумасшедший урожай!»

     

    Песня плакательная


    Поле:
    «Ты не тронь меня, пурга,
    я полюшко чистое,
    весной отдам колосья зернистые,
    а летом налью их соком
    и вздохну спокойно с покосом.»

    Мужики:
    — Скосим, намолотим и снова засеем,
    едим хлеб, никогда не болеем!
    А ты плачь, мурава, не плачь,
    по полям снова ходит палач:
    то война, то беда, то горе —
    для всего государства неволя!
    Что ж ты, трава, не плачешь:
    спишь иль ничего не значат
    для тебя людские покосы?
    Тебе наши слёзы — что росы.

    Бабы:
    — Мужик мрёт, а полюшку всё привольно,
    ведь когда крестьянину больно,
    полю чистому не накладно:
    лишь бы к осени не сгореть и ладно.

    Опять поле:
    «Завали меня, зимушка, снегом покрепче,
    мне и спать одной будет полегче.
    А под кем бы ты, Русь, ни лежала,
    тому всегда будет мало
    и полей, и хлебов и горя.
    Вот такая История.»

     

    Дурная кобыла, дурные и мы


    — Куда ты, кобыла? 
    «За счастьем ходила!»
    — Счастье нашла?

    «Не нашла, но блудила
    в лесу дремучем:
    всяких барьеров круче
    снега лежали.
    И я не бежала,
    а как то странно передвигалась —
    мне и миля не давалась.»

    — Для дурной кобылы
    и снег в лесу — удила!
    Зачем тебе счастье, дура?
    «Для фигу, для фигу, для фигуры».

    — А зачем же ты в лес попёрлась?
    «Да дома всё как-то притёрлось».
    — Отчего ж не по тропке, а в чащу?

    «Где дорога, там воз обрящешь.
    Эх, достало всё, братцы!
    Воля вольная, здрасьте».

    — Ну здравствуй, волюшка,
    и нам на горюшко.
    Мы ведь тоже не скачем,
    а царь нагрузит, так плачем,
    но тянем-потянем лямку.
    Ты права, надо в снег иль на санки!

     

    Перед свадьбой


    Мать по-матерному ругалась.
    Смеркалось.
    А отец господином сидит,
    как будто и дел ему нет,
    что донька уже большая.
    Вся родня провожает
    замуж.
    Пора уж!
    Коса-краса, печь побелёна.
    Настасья влюблённа
    в соседа Васютку,
    он тута.
    «А ну пошёл!» — семья отгоняет,
    пущай не узнает
    како на невесте платье.
    Атласное. Не порвать бы!

    Суета, маета, бормотуха.
    «На здоровье, дивчуха!» —
    пьёт родной дядька.
    А платье
    самое расшитое
    и сердце у нас молодое.
    Впереди дом и семеро дочек.
    Не хочешь? 
    Не хочет, видно и тятя
    тебя отдавати
    в жизнь замужню.
    А что делать-то? Нужно!

     

    Старый башмачник


    Что молчишь ты, старый башмачник,
    рассказывай, как «башмаки пилят»
    короли и все те, кто там были,
    они про тебя забыли,
    а тебе до них нет и дела.

    И я вроде б хотела,
    да забыла чего-то:
    что-то да я не успела,
    видимо, подлатать башмачок.

    Да конечно, башмачник,
    я всё понимаю уже:
    тот кто молчит, тот знает
    сколько «гвоздей в башмаках»
    у трудового народа!

    Так куй свои лапти, башмачник,
    а я подкую стишок.

    Ведь короли мордастые
    хотят и хотят ещё
    молчаливых башмачников скорбных,
    сильной боли в моей спине,
    снов людей очень горьких
    и в их башмаках камней!

     

    Обида и хоровод


    Нас войнами обидели,
    нам дали три рубля
    на храмы и обители.
    Обида не прошла.

    Не прошло мировое горе,
    не прошло и «голым по полю»,
    не прошла покосевшая хата.

    Не ушли мужики в заплатах,
    а сели и ждут чего-то:
    когда кончатся все заботы
    или войны сгинут с планеты
    да детям раздарят конфеты.

    И закружится хоровод
    весёлый такой и соврёт:
    «Всё хорошо, ребята
    красивые стоят хаты,
    но голым по полю не нужно!»

    А мы подпоём ему дружно:
    — Нет, нас никто не обидел,
    потому как никто не видел
    слёз из глаз наших красных.
    Тебе не люб хоровод? Напрасно!

     

    Казачья вольная


    Казачок-дурачок
    посмотрел на мой бочок,
    плюнул, дунул в кулачок
    и сказал: «Беда моя,
    будешь ты моя жена!»

    Мужичок-казачок,
    бедный, мелкий дурачок,
    не простила я ему
    «беду мою», а посему
    топнула я ножкой,
    брякнула серёжкой:
    «Не буду я твоей женой,
    коль ты весь не такой:
    ни хорош, ни пригож
    и на чёрта похож»! —
    развернулась и ушла.

    А родня меня нашла
    в его же хате и разуту.
    Нет, любить я вас не буду,
    дорогая родня,
    коль вы ищите меня!

    *
    Ай, курлы, курлы, курлы,
    любы были казаки
    курам да казачкам.
    А я пузо спрячу,
    не смотрите вы туда —
    не сглазьте, люди, казака!

     

    Матушка Русь


    Как у матушки Руси
    только тридцать два пути:
    путь налево — сразу в гроб,
    путь направо — это бог,
    путь вперёд — прямо в рай,
    в космос — новый век встречай!

    Остальные же пути
    мимо норовят пройти:
    первый путь —
    куда-нибудь,
    путь второй —
    в мир неземной,
    а на третьем, как всегда,
    светит лишь одна звезда.

    Вот по этому пути
    и пытаюсь я пройти.
    Попытка не пытка,
    но милёнок мой с улыбкой
    смотрит на усилия:
    стану ль я красивее?

    Нет, мой хороший,
    я не стану строже,
    я не стану младше
    и не буду краше.

    Но звезду свою младую,
    как и Родину родную,
    я не выпущу из рук,
    хоть руби меня, как сук!

    Потому как на пути
    три несчастья, три беды
    и одно большое горе —
    ты не любишь меня боле!

    А кто милёнок мой дурной?
    Догадайся сам, родной.

     

    Женитьба Ерофея


    Дураки и дороги
    по России убогой
    стелются, едут, идут.

    Вот колдобина тут,
    а в колдобине колесо.
    «Эко тебя занесло!» 
    Занесло телегу,
    а в телеге дрова.

    И это ещё не беда,
    а беда была такова:
    дурачок на лавочке
    шепчет в ушко дамочке.
    И ни гроша, ни грошика
    у паренька Ерошеньки.

    Ах, Ерошка, Ерофей
    ты у мамки — дуралей,
    ты у тятьки — дурак
    и у бабки — просто так.
    А у девочки Анюточки — 
    самый, самый лучшенький!

    А у её маменьки —
    ты ни то и ни сё,
    а у её папеньки —
    прощелыга вот и всё.
    Лишь у деда дурака
    ты — Ерошкапрямбяда!

    * * *
    Ой люли, люли, люли,
    прилетели к нам гули,
    сели у дороги:
    «Какой двор убогий,
    нет, нет, тут зерна,
    улетим со двора»! —
    крыльями размахались
    да у нас остались.

    * * *
    У дороги колесо:
    «Прикрути, Иван, его
    да дрова не растряси,
    цело к хате привези!»

    А у хаты, у ворот
    гульба, свадьба идёт:
    женят сына-дурака!

    — Ерофей, поди сюда.
    Ты, сынок, уже большой,
    с бабой сладишь не с одной,
    но узнаю чё — прибью,
    я невестушку люблю! —
    наставлял сына отец.

    Но Ерофей наш — молодец:
    — А я чё, а я ничё,
    я не делал ничего,
    я ни промах, ни дурак,
    я, батяня, просто так.»

    * * *
    Эх дураки, дороги
    по Руси убогой
    как кати-катили...
    И кого б мы ни любили,
    мы не вдарили ни разу
    в грязь лицом!
    — И я о том!

    Ой люли, люли, люли,
    летите к барину, гули.
    Не мешайте курям
    шастать по чужим дворам!

     

    Праздник-проказник


    Весело, весело людям:
    «Поэт, мы тебя не забудем,
    ведь наши красивые лица
    ты увековечишь. Влюбиться
    нам тоже, наверное, стоит!»

    Ветер на острове спорит
    с таким разноцветным народом:
    «Хороводом его, хороводом!»

    Собирай да лови эти лица,
    им тоже охота влюбиться
    и рассказывать солнцу:
    «Город любимый стоит
    миллиона наших улыбок!»

    Жаль, солнечный день был хлипок
    на Сахалине, он тучей
    накроет праздник. Но люди,
    привыкшие к бурям и ветру:
    «С приветом! (кричат) С приветом»!

    Ведь по улицам праздник гуляет,
    он просто проказник. Устанут
    кошки гулять по крышам:
    «Слышим вопли мы ваши, слышим.»

     

    Любите ли вы Россию? — спрашивать меня стали


    Чужие, далёкие страны
    манят из телевизора:
    зовут и зовут, наверное.

    Да я бы, конечно, поехала
    (как другие хорошие девочки)
    и хохотала весело,
    вернувшись домой из Турции.

    И говорила, может быть,
    что Египет и Черногория
    лучше намного Родины,
    ведь там такие акации,
    на космос большой похожие!

    Но мой удел (без сомнения) —
    это дома у телевизора
    сидеть и любить свою родину
    на Сахалин похожую.
    А денег нет потому что!
    Вот такие дела.

     


    А у нас всё в порядке


    Если родина пьёт и рыдает —
    это ещё не беда,
    потому как нас окружают
    леса, поля и луга!

    Хуже, когда родины нет
    или родина — зыбь и пески.
    А у нас всё в порядке:
    море, реки, озёра, тиски.

     

    Как сахалинцы до Балтики плыли


    «Балтика — это где?» —
    спрашивали сахалинцы. 
    «Где-то, где-то, где-то, —
    отвечал синий ястреб. —
    Вам не доплыть."

    Сахалинцы кидались 
    в свой Татарский пролив и плыли: 
    брасом плыли и в размашку... 
    Ни один не доплыл!

     

    Жили зря


    Было время, было время,
    было время — жили зря!
    Жили зря, жили зря,
    потому что без царя!
    А теперь живём с царём.
    Вот, уже не зря помрём!

     

    Сижу дома, не гуляю


    С днём рожденья, Игорёк,
    ты зачем в дом приволок
    две чужие зубных щётки,
    говоришь, что для трещотки?

    Ну и да, ну и конечно, 
    я ведь тоже с тобой честна:
    сижу дома, не гуляю,
    просто чисто прибираю!

     

    Где невест ловили


    Мы крестились у реки,
    пришли наши мужики,
    нас раздели догола 
    и гоняли до утра 
    по заснеженной реке.
    Кхе-кхе-кхе-кхе-кхе-кхе!

    А болели мы все вместе.
    Зато теперь мы им — невесты!

     

    Говорят


    Говорят, в Москве кур давно не доили. 
    Говорят, в деревнях хорошо не жили. 
    Говорят, деду моему всё по колено,
    потому что на печи притаилась измена —
    бабка гроб покрывалом накрыла,
    говорит: «Чтоб не дуло те, милый!»

     

    Что дарить жене


    Подарите жене шубу,
    шубу подарите ... две!
    А без шубы не будет ведь счастья.
    И жена во сне 
    имя станет шептать другое
    (Егор, например). Чужое
    кольцо у неё на пальце появится.
    А какому мужу это понравится?

     

    Судьба такая


    Прожила я в горе, прожила я в радостях
    и в маленьких, маленьких гадостях
    от своих лучших подруг.
    Вот и думаю: может, это от мук
    или судьба такая,
    чтобы я опять была холостая.

     

    Влюбиться


    Стала я замечать,
    что старой себя называю:
    никого не хочу встречать,
    провожать не хочу. Устало
    с работы иду по дворам.

    Дождь, как слеза. Не спится:
    мне завтра, вроде, к врачу
    иль на старости лет влюбиться?

     

    Бабушкины пироги

     

    Наша жизнь - только держись! 
    И кто прожил эту жизнь, тот знает:
    его не поломают ни ветры ни пурги,
    ни бабушкины пироги!

    Хотя, чёрт его знает,
    бабушкины пироги хоть кого поломают.

     

    Был бы борщ на плите


    Я за родину Русь 
    больше думать не боюсь!

    Дум-думочек палата: 
    была бы чиста хата, 
    был бы борщ на плите 
    и хозяин на земле 
    да пущай позлее — 
    быстрей я околею!

     

    Афоризмы


    «За кого ты?»
    — За всю великую Рассею,
    за всю рассеянную Русь!
    Нет, за неё я не радею —
    беру кайло и в шахте бьюсь.

    * * *

    Ты, Серёжа, с такой рожей
    не ходил бы к нам: негоже
    целоваться при людях,
    когда баба на сносях!

    * * *

    Не ходите, бабы, на тот свет,
    там зачем-то выключили свет
    и большие тянут провода
    в никуда, в никуда, в никуда.

    * * *

    Да (сказала я мрачно),
    в жизни нашей неоднозначной
    покушать хорошо — это дело,
    помыться, поспать.
    Вот и жизнь пролетела.

    * * *

    А бабе Дусе мы подливаем 
    всё время какого-то чаю,
    она пьёт это чай и хохочет —
    ещё чаю такого же хочет!

    * * *

    Дед съел бред на обед
    и сказал: «Буду полпред!»
    Бабка съела тоже 
    и сказала: «Гоже,
    стану я женой полпреда,
    в доме будет больше бреда!»

    * * *

    Знает мама как с властью боротися:
    пойти в лес по грибы и на кусты материтися.

    * * *

    — Вот такие дела, — сказала баба Маша. —
    Что ни день, то я всё краше!

    * * *

    Бабушки — это звёзды,
    а дедушки — это бабушек отголоски.

    * * *

    В чём бы баба любовника ни обвиняла —
    ему всё мало!

    * * *

    Обещал Иван обещать —
    народу правду всё вещать.

    * * *

    Не всё то золото, что блестит;
    не все те парни, что не воруют.

    * * *

    А у нас работяй на работяе сидит,
    работяю в спину дышит.

    * * *

    Не наше это дело — кренделями разбрасываться.

    * * *

    Всё налажено — жизнь любовью не изгажена.

    myblog 164 дн. назад
  • Инна Фидянина Зубкова создал(а) стихи в дневнике Древний мир...

    Русь в огне, дыму да с мечом нужна


    Русь стояла не со зла
    и увенчана была
    болванами: сварогами,
    перунами, даждьбогами.
    А кто богов этих не знал,
    тот и замертво лежал.

    Ой святая Русь — то проста земля,
    хороша не хороша, а огнём пошла!

    Павши замертво, не ходи гулять,
    тебе мёртвому не примять, обнять
    зелену траву — ту ковылушку.
    Не смотри с небес на кобылушку
    ты ни ласково, ни со злобою,
    не простит тебя конь убогого!

    Ой святая Русь — то проста земля,
    хороша не хороша, а огнём пошла!

    Золотые жернова не мерещатся,
    перуны в огне наши плещутся,
    а доплещутся, восстанут заново,
    не впервой уж им рождаться замертво!

    Ой святая Русь — то проста земля:
    хороша не хороша, но с мечом нужна!

     

    Караульщики


    Мы душою не свербели,
    мы зубами не скрипели,
    и уста не сжимали,
    да глаза не смыкали,
    караулили,
    не за зайцами смотрели, не за гулями,
    мы врага-вражину высматривали,
    да коней и кобыл выглядывали:
    не идут ли враги, не скачут,
    копья, стрелы за спинами прячут,
    не чернеет ли поле далече?
    Так и стоим, глаза — свечи!

    Караул, караул, караулит:
    не на зайцев глядит, не на гулей,
    а чёрных воронов примечает
    и первой кровью (своею) встречает.

     

    Виновата ты, Русь, сама


    Нет на свете ненастья,
    только мгла, мгла, мгла!
    Нет и не было счастья,
    виновата ты, Русь, сама: 
    сама себя ты кормила,
    сама себя берегла.

    Что же это такое было?
    Чёрна туча на мир легла.
    Смотри не смотри: не видно
    ни деревень, ни полей.
    Обидно, обидно, обидно,
    церкви опять в огне!

    — Мужичьё, старичьё, парнишки,
    собирайся земская рать!
    Слышишь, лихо уж дышит,
    нам его бы догнать!

    Нет на небе рассвета,
    только дым, дым, дым.
    Нет тёмной силище счёта,
    но землю не отдадим!

    Кричи не кричи, всё плохо:
    старики не удержат мечи
    и безбородые крохи,
    а мужики полегли.

    Иди один княже на «вы»!
    Посмотрим с неба мы,
    как ты долбишь хазарина —
    степного вольного барина.

    Коль один ты воин в округе,
    все назовут тебя другом,
    а как в поле сляжешь,
    так и нам о войнах расскажешь.

     

    Небо тёмное, небо хмурое


    Тучи грозятся и печалятся.
    Добру молодцу, ой, не нравится
    небо тёмное, небо хмурое —
    сила чёрная, полоумная,
    полоумная сила-силища,
    она прёт куды не просили её!

    Гостям непрошеным мы не радые,
    эти шляхтичи — просто гадины!
    Ты не трогай Русь, не тревожь её,
    уходи в свою Черногорию,
    в Черногорию да в Литовию!

    * * *
    Да не волнуй ты, воин, свою голову!
    Убрались они в Черногорию,
    в Черногорию и Литовию,
    по своим расселись домам.
    Слово шляхтичи не известно нам.
    Нам другое слово известно:
    фашисты — страшная месса!

     

    Мысли героя после боя


    Герою — почёт и победа!
    Но думает он не об этом.

    Герой о будущем нашем:
    «Победа! Всё будет краше,
    вот заживём мы на воле:
    хазар более не беспокоит,
    города пойдут разрастаться!
    С частоколом не надо бы расставаться
    и не распустим дружину,
    меч за печь не закину.
    Что-то мне беспокойно,
    кораблями пахнет с поморья,
    с Османии, что ли, прут?
    Да нет, показалось вдруг.»

    Герою — почёт и победа!
    Но думает он не про это,
    героя сама тишина волнует:
    «Наверное, перед бурей.»

     

    О чём воин думает


    О чём воин грустит,
    о чём думу думает:
    «То ли сердце болит,
    а хочешь, вынует
    его всяк, кто думать не хочет,
    кто над смертию лишь хохочет,
    кто сыт одними набегами,
    кличут их печенегами.
    А что печенегу надо?
    Бабу нашу и злато,
    а ещё пшено.»
    Под ногою хрустит оно.

    Ехал русич и думал:
    «Мож, печенег и умный,
    живёт себе жизнью привольной:
    ни работы, ни дома.
    Хорошо у костра петь песни!
    Жизнь у них интересна.
    Интересно доколе?
    Не могу собак терпеть боле!»

    И от зависти (а не из мести)
    решил воин жить интересно
    и отправился в путь,
    чтоб у костра прикорнуть,
    попеть народные песни,
    печенегов одежду развесить,
    мечи и головы пересчитать
    у убиенных врагов, да лечь спать.

     

    Его голову мудру беречь


    Какову печаль
    сбирать нам сильным и смелым?
    И где бы воин умелый
    ни шастал,
    пред какими полями ни хвастал
    своей победой,
    ему покоя всё нету!

    На челе не расправит брови:
    «Нет на Руси больше воли.
    Татар, монгол, печенег —
    за набегом набег!
    Дитё мрёт не родившись.
    Я в степи заблудившись,
    не видел б всё это.
    Нет плети
    на злого Перуна,
    наибольшущего вруна,
    сулившего милость и счастье.
    Эх, с коня не упасть бы,
    эка как стремена повисли.
    Прости, Перун, мои мысли!»

    *
    Так какову печаль
    сбирать сильным и смелым?
    Был бы воин умелый
    и меч —
    его голову мудру беречь.

     

    Поле чёрное от грозы-беды


    Поле чёрное не от ворона,
    поле чёрное — не дожди прошли,
    поле чёрное от грозы-беды.

    Ты не бей себя кулаком во грудь,
    ты не дай душе во грозу уснуть.

    Тяжела, лиха наша жизнь-судьба,
    наша жизнь-судьба ой как подмела:
    смела ворона с пути.

    Ты, помор, к нам не ходи;
    не ходи до нас, варяг,
    у тебя ведь всё не так,
    всё не так, как у нас,
    не в поту добыт припас,
    не тяжёлым трудом,
    и твой смысл совсем не в нём.

    А мы стоим насмерть
    за труд, хлеб и скатерть!

     

    Нет, с коня тебя не снять


    Что ж ты, воин
    (вроде бы и не болен)
    с поля бежишь
    али к бою спешишь?

    Волен не волен,
    кровью отмоем
    страх лошадиный.

    Ну что ж ты, былинный:
    али силушка ушла
    из под ног, из под копыт?
    Ты не ранен, не убит.

    Вороти-ка коня и
    пошла, пошла, пошла!
    Иди сечь да рубить.

    «Малых деток не забыть,
    не забыть родную мать!»

    Нет, с коня тебя не снять!

     

    Злобный тюрок


    Что ты хочешь, злобный тюрок,
    от бескрайних полей?
    Надо, надо (нет, не надо)
    крови русской: «Бей, убей!»

    На телеги скарб положишь —
    в чисто поле увезёшь,
    злато, серебро разложишь
    и с собой всё заберёшь.

    Налюбуясь ваша баба
    на злачёное кольцо,
    толь откинет, толь оденет,
    да не в пору ей оно!

    Кости, кости, кости, кости,
    золотые пояса.
    У костров от тюркской злости
    даже нечем и дышать.

    Что ты хочешь, враг поганый,
    от русой девичьей косы?
    Скосят, скосят, скосят,
    скосят тебя русские сыны!

     

    Год урожайный


    На хазара в шеломе с мечом,
    на хазара со смертью в руках.

    Но отрепью всё нипочём!
    А они нам — болью в висках.

    «Вот каждому свою бы земельку,
    жили б дружно, пряли кудельку.»

    Но чёрту это накладно,
    ему пашня в мужицких руках — неладно,
    им бы, чертям, поживы.

    — А ну, ребята, вперёд пока живы!

    Какой год, однако, стоял невезучий:
    урожайный — рожь горела получше.

     

    Милый рыцарь


    Биться, сечься — вот и не будет скуки:
    ухватилось копьё за руки,
    ухватилось, не прыгнет обратно.

    Что ты злишься, рыцарь ратный?
    Про тебя написана баллада,
    про тебя написана и повесть,
    повесть почему-то не про совесть.

    Пал соперник, не поднимешь,
    латы ты с него потом все снимешь,
    на себя примеришь — не подходят.

    Чей-то дух чужой над мёртвыми телами ходит,
    бродит дух и ждёт ещё поживы:
    «Милый рыцарь, милый, милый, милый!»

    Ты о чём задумался в годину?
    Из себя ты выдавил мужчину.
    Дух чужой в твой дух заходит смело
    и копьё берёт. Ай, полетело!

     


    Нам ли с чёрной силой не маяться


    — Слышь, отец, туда поскакали!
    «Что мы там, сыночек, не видали?» 
    — Чуял я там, батя, печенега:
    вишь, трава колышется от бега,
    и за бугром
    пахнет ём!

    «Ты, сын, погодь,
    я приметил вродь
    след от солнышка левее.
    Скачи в хутор скорее,
    пусть мужики собираются.
    Нам ли с чёрной силой не маяться?»

    * * *
    Нам ли с силой чёрной не маяться,
    нам ли от набегов их каяться,
    нам ли жизнь свою прожигать?
    Нам бы в поле чистое, там лежать.

    И пусть ковыль не шевелится,
    моим сгнившим костям мерещится:
    враг, враг, враг...
    Вот так.

     


    Рапира мира


    Рапира мира меня любила,
    рапира мира была строга,
    рапира мира жила без мира,
    рапира мира — родитель зла.

    Не свет тут клином сошёлся,
    клинок великий нашёлся,
    клинок воткнул кто-то в горы —
    вот вам мировое горе.

    Плоха ль такая картина,
    она никому не претила,
    она намазана маслом
    на холст земли прямо красным.

    И кого б ни любила рапира:
    она погубила полмира,
    полмира у нас недожило,
    недоело, недолюбило.

    А и какое нам дело,
    что кому-то чего-то хотелось?
    Просто так было и будет:
    рапира мира про нас не забудет,
    рапира мира по нас не заплачет,
    она ни мать и ни мальчик.

    Только глазам очень больно:
    ни вольно, ни вольно, ни вольно!
    Целуют нас мёртвые люди.
    Так будет, так будет, так будет.

     

    Боярина повязали


    Боярина, что ли, взяли?
    Схватили и повязали.
    Никуда ж ему больше не деться
    из вашего туретства!

    Не выкупит его княжья община,
    зачем им лишний мужчина
    на пиру боярском?

    А на орды турецки, татарски
    и простолюдинов хватает.
    Вот так. Лихо знает.

    Готов княже к смерти.
    Не впервой уж (верьте не верьте)
    умирать роду барскому от безделья
    на чужбине с похмелья.

     

    Опричнина на вас, на нас и на морду вашу крестьянскую


    (Великий Новгород 1471 год и до Литовии предатели охочие)


    Русь держалась за землю коромыслами,
    пахла податью, зерном, дурными мыслями.

    Неприкаянный народ, не охаянный,
    размечтался о загадочной Дании,
    о Польше да о Литовии:
    «С Казимиром мы
    давно не спорили!» —
    и ругая москвича,
    собираться рать пошла.

    Сороктысячная рать
    идёт град оборонять
    не от ворога чужого,
    а от русича родного,
    от великих князей
    москви-москви-москвичей.

    «Ненавидим царя,
    Новгород — усё Литва!» —
    пело песни семя
    позорное. Измена.

    Год в годину.
    «Тебе половину, мне половину.
    Предателя сдвину!» —
    подумал царь Иоанн,
    и повёл войско сам.

    А год стоял совсем нехороший —
    урожайный! Намертво был уложен
    последний ребёнок на пашне.
    Знай, что ли, наших.

    Не пожалев ни матери, ни отца,
    складывал царь трупы без конца:
    «Знай наших,
    изменник каждый!»

    А во поле звёзды коромыслом.
    Чёткое сечение — злые мысли
    самого Иоанна:
    «Не оставлю камня на камне!»

    Камень не железо,
    долбанёшь и треснет.
    Если Новгород в огне,
    то к заснеженной зиме.

    * * *
    А снег валит, валит и валит,
    он мысли наши развалит
    плохие и хорошие.

    Русь по капелькам сложена
    маленьким да кровавым.
    Кто нынче в ней правит?

    Динь-дон динь-дон.
    Кто в Литовию влюблён,
    чёрт на твою душу!
    Москва имеет уши.

     

    Чужие земли кому-нибудь пригодятся


    Чужие пустые земли так желанны!
    На своих пахать некому,
    свои пустые стоят.
    Но манит душа короля куда-то
    в чужие края неизведанные.
    И собирается армия 
    да кликаются войска!

    Так из века в век.
    Слаб человек,
    но силён войной.
    «Кто тягаться со мой?» —
    говорит очередной король
    и в бой!
    А падёт войско иль победит — неважно.
    Ведь он король самый отважный!

    Чужие пустые земли,
    может быть, когда-нибудь
    кому-нибудь пригодятся.
    И новые воины наплодятся
    из утроб матерей.
    Но кто-то с неба кричит: «Смелей!»
    И опять собирается армия,
    и снова идут войска
    в никуда.

     

    Баба и бравада


    Какой бабе
    больше всего надо?
    Самой отважной,
    которой не важно,
    что она недотрога,
    она постоит немного,
    на коня
    и в тёмные леса!

    Вон её лошадь рыщет,
    чего-то всё ищет:
    врага или лешего
    самого бешеного.
    У копья остриё заточено,
    а ясные очи
    не дрогнут,
    и на подмогу
    ей никого не надо.
    Бравада, бравада, бравада!

    *
    Что ж ты, девушка,
    от копья чужого упала:
    своих женихов было мало?
    Видимо, мало
    на тебе их было повенчано.
    Улетала душа твоя кречетом.

     

    Сердце своё береги


    Если нам объявили войну,
    то я на неё пойду!
    Если кругом враги,
    то сердце своё береги,
    до него тут много охочих!

    И тёмной, тёмною ночью
    не спи и не плачь сиротливо,
    а за сердцем следи родимым,
    самым красивым на свете,
    от него ещё будут дети,
    как закончится наша война.

    Но нынче нам не до сна,
    ведь нам объявили войну,
    и я на неё иду:
    я иду на фашистов смело,
    на их марши и крашу набело
    историю своей маленькой кровью.

    А ты в том времени хмуришь бровью
    да в бой идёшь на печенегов,
    варягов, татар и греков.
    Две женщины — две судьбы.
    Сердце своё береги!

     

    Я мысли свои косила


    Какой невиданной силой
    я мысли свои косила
    и брала города: 
    город Астрахань, город Акрополь,
    город совсем далёкий,
    которого нет на планете,
    о котором мечтают дети, 
    город самый красивый,
    самый счастливый
    и беззаботный,
    где нет графиков плотных,
    где поезда уносят лишь в сказку,
    где каждый житель самый прекрасный
    на свете!

    Эх, милые, милые дети,
    я такой город разрушу:
    не пущу в ваши души
    праздность и лень.
    Дребедень, дребедень, дребедень.

    * * *
    Я брала города большие
    своей невиданной силой!
    Я плакала на руинах
    и рисовала картины,
    картины совсем другие: 
    метро, работа, забота,
    как кто-то спасёт кого-то.
    Потом их рвала и топтала.
    Чего хотела? Не знала.

    А где-то есть Наукоград,
    там любой мне будет рад.
    Я этот город не возьму,
    лишь письма длинные пишу:
    «Какой невиданной силой
    я мысли свои косила
    и брала города большие,
    которые мирно не жили!»

     

    Старый волхв


    Старый волхв пошёл в бой —
    размахался клюкой!
    Только старому волхву
    ратна сечь не по плечу.
    А старым волхвам,
    ой, сидеть бы по домам.
    Нету магии у боя.

    Что же это за такое:
    он клюкой да заговором
    с самим булатом спорит!
    Меч лихой, лихой, лихой
    летит, свистит над головой
    и копьё лихо
    прямо в дыхо.
    И чего тебе, старик, не стоится,
    отчего норовишь завалиться?

    Унесут тебя еле живого.
    3нахаря позовут, тот сготовит
    целебное зелье:
    — Пей, не болей!

    Волхв, оклемавшись, спросит:
    «Чья взяла?» — Наша косит!
    «Не зря старался!» — уснёт счастливый.
    — Благодаря Волхву победили! —
    судачит народ, 
    а народ у нас не врёт,
    ему врать не велели.
    Вот те и сила магии веры!

     

    Воин-кудесник, тревоги вестник


    Воин-кудесник
    поёт не песни,
    а заговоры:
    «Кото-который
    день у боя?
    У того боя,
    кото-который
    сгубил все пашни
    и сёла наши!»

    Куде-кудесник,
    тревоги вестник,
    вестник несчастья,
    а все напасти
    на тебя свалят,
    зава-завалят
    за то, что плохо
    куде-кудесил.

    Пойдёшь ты лесом,
    пойдёшь ты полем,
    кото-которым:
    сам и вспахал,
    сам и засеял.
    Бедою веет,
    кудесник, чуешь?

    Куда ты дуешь?
    Твои уж угли
    давно потухли.
    Кричи свои заговоры
    врагу навстречу!
    Из сала свечи
    разгонят духов.
    А вражеские тела
    разгонит сила богатыря!

    Куде-кудесник,
    победы вестник
    пойдёт навстречу
    моим предтечам.
    Я не перечу.

     

    Сто веков назад, я молодая


    А история была такая:
    сто веков назад, я молодая,
    ни печали тебе, ни тоски,
    лети себе и лети!

    Мой муж ненормальный немножко,
    называя меня своей крошкой,
    всё тянул и тянул куда-то
    к другим мирам во солдаты,
    в новые битвы толкая:
    «Дерись хоть со мной, дорогая!»

    И ни печали тебе, ни тоски,
    к новым победам лети!

    Мы в новые битвы летели,
    песни победные пели
    и не возвращались обратно,
    а к новым мирам! Невозвратным
    войском себя называли,
    в дальнюю даль уплывали,
    где ни тоски, ни печали.
    Начинай, мой милый, сначала.

    А история, дети, такая:
    сто тысяч веков назад, я молодая,
    муж мой и ветер,
    вот он то за всё и в ответе!

     

    Женщины-воины


    Нам неважно кто нас любит,
    пишет о нас, мечтает или забудет.
    Для нас бумажные вихри — лишь пыль!
    (Кто меня потроллить забыл?)
    Кто ещё не вытащил меч?

    Нам любовь свою бы сберечь
    (и я её крепко держала),
    но любви всегда не хватало
    для нас, женщин из племени войн.

    Ты меня лучше не тронь!
    Тропами партизанскими я ходила,
    делала вид, что любила.
    Поэтому, милый, не надо,
    нету у нас бравады,
    нам язык не развяжешь,
    по рукам и ногам не свяжешь.
    Ведь мы делали вид, что любили,
    а сами шагали, шагали и били!

    *
    Теперь вы слагайте легенды,
    придумывайте сантименты
    девам, рождённым для смерти.
    И в нашу любовь, святость верьте!

     

    Мы сами себе командиры


    Я говорю: «Так надо!» — 
    и иду спасать мир,
    а в этом мире награда —
    ты сам себе командир.

    Мы сами себе командиры,
    ты сама себе рядовой,
    в устах припорошены вирши,
    чуток отдохнём и в бой!

    Незачем этому солнцу
    так беспощадно палить,
    ведь рукоятка от сердца —
    это тонкая нить:
    маленький, маленький лучик
    на длинном, длинном пути.

    У меня заветный есть ключик,
    ты ко мне подойди: 
    я сердце твоё открою
    и чувства с собой заберу.
    Нет, я конечно, не спорю,
    любовь мешает в бою.

    Но мы говорим: «Так надо!» —
    и снова идём спасать мир,
    а в этом мире награда —
    ты сам себе командир.

    Мы сами себе командиры,
    ты сама себе рядовой,
    в устах припорошены вирши,
    чуток отдохнём и в бой!

     


    Воины привычки


    Воины по привычке,
    воины из под небес,
    нет у вас личика,
    у вас в глазах только бес.

    В руках меч или шпага,
    за душой вообще ничего,
    нахал ты или нахалка —
    клич боевой вот и всё.

    Воины по привычке,
    воины без ружья,
    у каждого есть отличие —
    из глаз каждого смотрю я.

    Моё детство в воине первом,
    юность уже во втором,
    в тринадцатом воине зрелость,
    а в Жанне д'Арк я лицом.

    На лице моём красною краской
    ледяная застыла кровь,
    её стирает булавкой
    маленький, маленький тролль.

     

    Я за родину воевать не умела


    Я за Родину воевать не умела.
    Я отправилась к протоиерею:
    «Батюшка протоиерей,
    причащай меня поскорей!»

    Причащение, причащение:
    батюшкино благословение,
    матушкины слёзы,
    а на душе лишь грозы.

    Грозы грозные надвигаются.
    Кто не спит, тот и мается:
    на коня и в поле —
    на вольную, вольную волю!

    Я за Родину воевать не умела,
    но за час-другой постарела.
    Не узнала дома меня мать:
    «Ты иль я зашла? Не признать.»

    Я за Родину воевать научилась,
    но с тех пор
    мне Русь во снах не снилась.

    myblog 169 дн. назад
  • Инна Фидянина Зубкова обновил(а) стихи в дневнике Мужики и бабы...

    Бабью дурь я не отдам


    Ах, какая я хорошая была:
    на работе, в поле, дома — всё сама!
    Настирала, наготовила и в гроб,
    лежу тихо, жду: ну кто же заревёт?

    Муж пришёл, нажрался, пошёл спать,
    дети и искать не стали мать.
    Полежала, встала с гроба, побрела:
    зайду в лес и сгину навсегда!

    Кинутся меня искать, ан нет?
    Любят меня, бабу, или нет?
    (Баба дура, баба дура, не дури!)
    Я иду, а по лицу бьют камыши.

    Улеглась я в камышах. Нет, не проснусь.
    А уснуть мне не дают мошка и гнусь.
    Плюнула, топиться я пошла.
    (Баба дура!) Баба дура? Баба зла!

    У болота села и сижу,
    я не дурочка, топиться не хочу.
    Осерчавшая на мужа, на детей,
    поплелась я к дому поскорей.

    — Почему ж не кинулись искать?
    «Хватит, мама, шляться, иди спать.»

    Я к плите, беру сковороду.
    Ой, кого забью, того забью: 
    «Ая-яй, ая-яй,
    провожай и встречай
    мать родную у ворот!
    (Видно, сковородка ум даёт!) 
    Как умру, не кинетесь меня!
    Мать у вас плохая, значит, да?»

    Свистит сковорода по всем дворам...
    Не просите, бабью дурь я не отдам!

     

    С днём Валентина


    — С днём святого Валентина,
    Валентина! «С Валентином!»
    — Ты свиней не покормила?
    «Покормила, покормила.»
    — А корову подоила?
    «Подоила, подоила.»
    — И кролей пересчитала?
    «Наши все, чужих не крала.»
    — Завтрак будет, Валентина?

    «Будет завтрак тебе, милый,
    поварёшкой по башке!
    За что горе тако мне?
    Пошёл вон, дурак плешивый,
    старый, толстый и ленивый,
    пьющий, врущий и курящий,
    а ещё кобель гулящий!
    Иди зерна насыпь курям
    и пройдись-ка по дворам,
    мужики колют дрова,
    лишь одна я у тебя:
    сама — топор, сама в полень.
    Хоть ложи голову на пень!»

     

    Барыня-сударыня


    Барыня-сударыня на войну ходила,
    барыня-сударыня врагов дубиной била:
    намахалась, наоралась, устала,
    а как села отдохнуть, так не встала.

    Опечалилась, пригорюнилась.
    Едут танки на неё, на них плюнула,
    да так плюнула, что взорвались!
    Мы танкистов искали. Не встречались?

    Так зачем же их искать, они пристроены:
    в поле пашут, боронят наши воины!

    А барыня-сударыня в стороночке
    насмехается стоит и нисколечки
    о войне той злой не жалеет:
    ждёт когда «на нас конём»,
    так рожь посеем!

     

    Кума куму не дала


    Как куму кума не дала пирога,
    не дала пирога, пожадничала,
    пожадничала, повредничала,
    открутилась, отвертелась, привередничала.

    «Не крутись, кума, не ломайся,
    а иди в кровать, раздевайся.
    Разговаривать после будем,
    где нагайка висит, не забудем!»

    Разговоры, разговоры, разговоры спорятся:
    — Что-то мне, куманёк, нездоровится,
    нездоровится, голова болит,
    голова болит и в коленочке свербит! —
    отказала кума
    куму, вроде, навсегда.

    А нагайка висит, нагайке чешется,
    соскочила с гвоздя и плещется:
    по душе гуляет, по бабьей.

    «А теперь в постель и оладьей!»
    — В постель так в постель, не спорю,
    а оладьей сейчас сготовлю!

    Вот так куму кума не отказала,
    а с постели как встала, выпекала
    оладушки золотистые,
    поджаристые да ребристые,
    вкусные: — На здоровьице! 
    Пусть нагайка на стене успокоится.

     

    История любви, а то ли нелюбви


    Рассказываю всё как было:
    родилась я, значит, училась,
    не пила, никому не давала,
    по тёмным дворам не гуляла,
    любила папу и маму,
    бабу Нюру, курицу, Ваню.

    Вот с Ваней беда и вышла.
    Чужой он был, то есть пришлый,
    его во дворе невзлюбили:
    не звали на праздники, били.

    Я его пожалела,
    накормила, помыла, одела
    и на себе женила.

    Так и жили от мыла до мыла:
    работа, баня и дети,
    а за детями не углядети!

    Потом Ваню сильно побили
    (в селе его не любили).
    На моих руках он и помер.
    Собрала я детей и в город — 
    не простила селянам обиды.

    Теперь меня дома не видно:
    я пью, гуляю, танцую,
    по кабакам пирую
    и Ваню своего поминаю.
    За что убили? Не знаю.

    А дети со школы в заводы,
    нет мне больше заботы! 
    Сорок лет — совсем молодая,
    весёлая, озорная,
    в зубах, как всегда, беломора.

    Вот так бегала я от позора
    к позору совсем плохому —
    нетрезвому, холостому.

    Ты записывай, всё так и было:
    мать меня не простила,
    отец в свинарнике умер;
    а как ветер на курицу дунул,
    так и баба Нюра помёрла.

    Собралась я, в деревню попёрла.
    Приехала, села: — Дома!
    Завели мы с мамкой корову
    и ещё долго жили:
    много ели, водку не пили.

    Нас на праздники звали,
    но мы лишь руками махали:
    — Вы уж так как-нибудь веселитесь,
    сами с собой деритесь!

    А мы на лавочку и за семечки,
    две не пожившие девочки,
    две молодящиеся старушки —
    бездушные душечки душки.

     

     

    Как я бегала от счастья до счастья


    Напрямую ни от кого не зависело счастье.
    Был бы суд-пересуд, а «участие»
    у завистников быстро найдётся.
    Кто в моём случае разберётся?

    Всё хорошо у нас было:
    дом, корова, свинья, кобыла,
    и прозвище наше Силантьевы.
    Фамилия? Да ладно вам!

    Не обижал меня муж то,
    жили мы дружно,
    но не было у нас деток,
    и мой Михалко забегал.

    А бегал он по незамужним,
    то бишь, дитё ему нужно.
    Забрюхатили сразу трое.
    Теперь суд. Как понять такое?

    На суде все ручищами машут!
    Тятьки вилы на Мишку тащат:
    «Порешаем (кричат) на месте!» —
    каждый дочь свою тянет в невесты.

    Надумала я утопиться
    иль самогоном залиться,
    но плюнула, ждать решила — что будет,
    с меня уже не убудет. 
    Вот такая история приключилась.
    Недолго мы разводились.

    У Михайло новая была свадьба,
    алиментов на две усадьбы,
    и пересудов лет эдак на тридцать:
    позор скороспелым девицам!

    А в деревне осталась я виноватой:
    от того, что не ходила брюхатой.
    И мне пришлось съехать,
    в другое село уехать
    под названием «строительство БАМа».

    Там я была желанна.
    Записалась я в коммунисты
    и с листа нового чисто
    жизнь свою начинаю.

    Знаю, счастье где-нибудь повстречаю,
    ведь оно ни от кого не зависит,
    счастье с белого облачка виснет:
    хватай, молода покуда!

    А молва, суды, пересуды,
    где бы ты ни была, догонят:
    «Разведёнка, прям тут иль в вагоне?»

     

    Как мы тётку Нюру крестили


    А было всё так: на крещение
    принимали мы омовение:
    тётку Нюру
    с толстющей фигурой
    посадили на лёд,
    а она ни назад, ни вперёд. 
    — Прыгай, Нюра!
    Та: «Не могу, ведь, фигура
    застряла в сугробе!»

    — Эта дура всю прорубь угробит,
    её надо в баню,
    хорошенько попарить,
    чтобы сбросила сто кило,
    вот тогда и на дно!

    В баню Нюра, вроде бы, хочет,
    сидит в сугробе, хохочет. 
    — Тащите её в помывочную,
    пока волны нет приливочной
    в нашей воде-океане!

    «Волны в проруби не бывает,
    там раки и щуки
    от разной-всяческой скуки», —
    Нюрка вдруг испугалась,
    с сугроба быстро поднялась.

    А наши местны мужики
    (тоже ведь не дураки)
    как её в прорубь закинут! 
    Христа помянут и выпьют
    литра три самогона:
    — И что я такой влюблённый
    в морозы крутые крещенские?
    — Да. Только бабы пошли дюже мелкие!

     

    Я разочарована в любови деревенской


    Интересные мужчины —
    те, которые в кручине
    не бывали никогда.
    Я б за ними так пошла:
    голая, раздетая,
    колхозными заветами
    вся, как кукла, скована.

    Я разочарована
    в любови деревенской.
    Танец хочу венский
    сплясать с поэтом злобным.

    Хлопай, душа, хлопай
    голодна пока что.
    Хочу чтоб принц бумажный
    писал мне… Не напишешь?
    Слышишь ты, не слышишь?

     

    Тётя Зоя и валенки


    Тётя Зоя
    ни с кем не спорит,
    она сидит на завалинке,
    латает зачем-то валенки,
    но от латок её нет прока:
    от первого снегу потёкла
    её прошлогодняя латка.
    Ну и ладно.

    А на улице вечер,
    и полон скворечник
    скворцами,
    там деточки с мамой.
    И лето!
    Жаль, Зоя, ты не раздета.

    Забрось свои валенки за забор,
    может, припрётся Егор
    на дармовщину:
    спрячет свою личину,
    дитя «надует».

    «А оно нам надо?» — задует
    тётя Зоя сальную свечку,
    проверит свои колечки.

    И спать в одиночку завалится.
    «Пущай хоть хата развалится!» —
    ей Егора чужого не надо,
    ему и его жинка рада.

    * * *
    А мы тоже слезем с завалинки,
    подберём эти старые валенки
    и пойдём по-взрослому целоваться.
    Не век же нам женихаться?

     

    О том, как дети бабам надоели


    Дети бабам надоели:
    пить хотели, спать. Поели
    и давай опять орать. 
    Так орут, что не унять!

    «Что же делать, как же быть,
    как о детях нам забыть?»

    И придумали чудилку,
    саму страшную страшилку:
    не рожать детей и вовсе,
    а родив, так сразу бросить!

    И пошло-поехало:
    сто грехов нагрехали
    и ещё немножко,
    видала даже кошка!

    Но недолго такое было,
    Клавка с дедом согрешила,
    родила — не отдаёт!

    Собрались бабы на сход:
    «Что делать с Клавкой,
    ножом её или булавкой?»
    Решили просто забить топором.

    А Клавка прёт напролом,
    забралась на сцену
    и орёт: «Где смену 
    брать вы будете?
    Сдохнете или скурвитесь!»

    Говорила Клавка час,
    а может, два. И сглаз
    уходил потихоньку:
    трезвели бабы, легонько
    дитя того шлёпали.

    И нравилось им! Ой, хлопали
    глазищами непонятными:
    «Что за порча такая отвратная
    на наши головы навалилась?»

    Вот бабы очухались и влюбились
    в самого распоследнего старика!
    Он еле живой. А я
    к своему муженьку приеду уж скоро:
    «Ну здравствуй,
    самый милый на всей планетище, Вова!»

     

    Бабы и тоска вселенская


    Жили-были бабы. Так себе жили,
    ни хорошо и ни плохо:
    никого никогда не любили —
    всё меньше мороки!

    И в чёрную глядя вселенную,
    ни о прошлом не плакали, ни о настоящем,
    а думали: «Мы наверное,
    кинутые или пропащие.»

    А звёзды такие печальные,
    ни в конце пути, ни в начале
    «друзей баб» никогда не видели:
    девок бросили те или обидели?

    Бабы ж играли в игрушки,
    перекладывали подушки
    с пустого места на место.

    «Чудесное слово Невеста!» —
    вздыхали бабы и плакали,
    да жизнь отмеряли знаками
    на своём нелёгком пути:
    надо идти, идти и идти...

    Шли бабы долго,
    прошли Енисей и Волгу,
    вошли в Карибское море:
    «Нет нам счастья, утонем!»

    Тонули они тоже долго
    (растолстели бабы), без толку
    свои пышные бёдра топили,
    лишь веру в погибель убили. 
    Уселись на берегу, ждут:
    когда «друзья баб» приплывут?

    Но лишь глупо бакланы кричали,
    да сирены на баб ворчали:
    «Не ждите друзей, они с нами,
    мы их к себе забрали
    (эх, давно это было)
    Ивана, Степана, Василя...»

    И список имён наполнил
    огромное море. «Помним
    (шептали бабы) Ивана,
    Степана, Емелю, Полкана...
    Помним, а ну отдайте,
    немедля мужчин верстайте!»

    И кинулись на сирен своим весом
    (каждая сто кило), и бесы
    покинули синее море:
    сдохли сирены. Вскоре
    на сушу вышли Иваны,
    Степаны, Емели, Полканы...

    И толстым бабам сказали: «Невесты,
    даже вес ваш нам интересен!»

    А ко мне подошёл мой Вова:
    «Ну здравствуй, моя корова,
    поправилась ты без меня,
    пойдём вес сгонять!» Ну и я
    побежала за ним, як тёлка.

    Вдруг песня вселенская смолкла,
    печальная такая песня.

    «Мы новую сочиним, чудесней!» —
    «друзья баб» хором сказали
    и звёздами закидали
    весело пляшущих женщин.
    Это счастье, ни больше, ни меньше!

     

    Помирай хоть так


    Как ты жил дурак, помирай хоть так!
    Помирай хоть так: да ни так, ни сяк.

    Ты такой-сякой был у маменьки,
    ты такой-рассякой был у тятеньки,
    у любимой жены слыл не ласковым.

    Сам не ласковый, не обласканный,
    пожил — что не жил,
    попел, поседел
    и пошёл пешочком на выселки:
    ни друзей не видать, ни Марысеньки!

    А есть сын у тебя,
    что ругает отца,
    всё ругает тебя да плачется:
    — И куда ж ты, отец? Да хватит уж!

    Вот царю народ да всё смотрит в рот,
    а твой народ за тобой не прёт,
    не прёт народ, ему не хочется,
    даже пристав и тот обхохочется!

    А звёзды с неба заплакали:
    «Почему ты, мужик, не алкаешь,
    не молишься, не просишь милости,
    иль на бел свет у тебя нет видимости?»

    Поморгали звёзды, померкли.
    Ты протёр глаза, а на вертеле
    болтается Россия-мать.
    Потянул рукой. Ан, не достать!
    И пошёл пешком до своих выселок,
    гол как сокол:— Авось не выселят!

    * * *
    А душа его на том же вертеле:
    «Пропадай родня!» Вот вы не верите,
    а он жил, как дурак,
    да пропал за так.
    И горит в огне — нет спасения!
    Человечеству не даст прощения.

     

    Чай и разговоры


    Чаи гонять — не хворост вязать.
    А где его взять?
    У нас лишь сосны и ели.
    Не, за хворостом мы ходить не хотели.

    Мы чай пили и
    разговоры говорили,
    о кустах да о грядках:
    всё ль на огороде в порядке?

    А ещё шушукались о голубике,
    малине, морошке, чернике.
    Много трепались о лесе:
    чертях, водяных и бесах.

    И самое главное, леший:
    завалит, если ты пеший;
    а ежели на кобыле,
    проедешь — она ему мила!
    На коне ж далеко не пустит,
    его вкруговую пустит:
    загоняет, изморит.
    Слышь, что народ говорит?

    А народ всегда прав,
    ведь у него нет прав!
    Видишь, у нас одни ёлки
    и иголки, иголки, иголки.
    Мы в сибири народ колючий,
    потому что мороз у нас злючий.

    Поэтому царь до нас не доедет.
    А если доедет, то встретит
    нашего лешего — деда Егора,
    с ума давненько сошёл он:
    топорик где-то нашёл
    и по тайге всё бродит,
    царя зовёт. Тот не приходит.

     

    Мужики от сохи до сохи

     

    От сохи до сохи
    мужики, мужики,
    мужики, мужики, мужичишки:
    малёнки, мальчонки, мальчишки —
    крепыши, худыши и пышки,
    падающие у борозды,
    не вернувшиеся с войны.

    Мужику любого роста
    в свой дом войти непросто:
    огреют иль обогреют,
    накормят или побреют?

    А если дом пуст,
    то зубов слышен хруст
    и запах конины
    в спину:
    «Нет, подруга, тебе сюда не положено,
    хоть ты и неплохо сложена,
    но меня б устроила баба
    да кучу деток мне надо!»

    Мужикам, мужикам, мужичонкам
    нужны пацаны, девчонки
    для продолжения рода,
    да щит и меч от уродов!

    А ещё мужику нужно поле,
    только в поле мужицкая воля,
    только в поле мужицкое счастье.
    «Но, пошла...»
    Беды, чёрт возьми, здрасьте!

     

    Маменькины дочки, тазы и заварка


    Говорила мне маменька:
    «Не ходи к мужикам чужим баиньки,
    ведь водкой они угощают,
    а тебе, доня, надобно чаю.
    До чая я жутко охоча,
    ходи до маменьки, доча!»

    Так и ходила я к маменьке
    чай пить и домой шла, тазики
    с водой по утрам выносила:
    крыша капала — мужика просила.

    * * *
    Закончилось наше лето:
    ни одно, ни второе, ни третье,
    сорок третье закончилось, значит.
    Крыша моя всё плачет.
    Мать, как дура, хохочет,
    ещё чаю, видимо, хочет.
    А я водочку в чай подливаю:
    по другому как выжить — не знаю.

    — Ну и дура твоя мамаша! —
    говорит мне соседка Глаша
    и зовёт к себе в гости,
    потому как намерена бросить
    чай гонять с кренделями
    да воду носить тазами.

    Вот и сидим мы с соседкой:
    ни чай пьём, ни воду — крепкую.
    А крыша, тазы и заварка
    поедом нас съедают: «Не жалко!»

     

    Мать плохая


    Твори добро и кидай его в воду:
    будут в воде бутерброды,
    будут в воде апельсины
    и сумасшедшие арлекины
    захохочут — не будет мочи!

    Радостные гуляют дочи
    по воде и маму ругают:
    мама такая, мама сякая,
    мама у них плохая!

    А в чём провинилась мама?
    «Да что-то не так сказала,
    как-то не так повернулась,
    не по-правильному оглянулась,
    залезла в наши тетрадки,
    пересчитала оценки, закладки
    в книжках перемешала.
    В общем, мама плохая!»

    * * *
    Твори добро и кидай его в воду.
    Жуй с колбасой бутерброды
    да ругай свою мать,
    тебе есть что терять:
    сладких кило апельсинов,
    бешеных арлекинов
    и подружек целую кучу.

    Нет, я вас не замучаю,
    мои милые дочки.
    Поставлю на ноги прочно
    и отойду в сторонку.
    Желаю вам по ребёнку,
    а будут деньги — по двое.

    И не надо вам моей доли.
    Лишь одно пожелаю:
    творите добро и кидайте
    его вот так запросто в воду.

    Будут в воде бутерброды,
    будут в воде мандарины,
    и внуки (для мамы Инны)
    радостно захохочут —
    о бабушку зубы поточат!

     

    Я и длинная повесть


    Написала б я длинную повесть
    «Мой муж — идиот», но совесть
    будет, наверное, мучить,
    ведь жить с идиотом скучно,
    он мне не скажет: «Инна,
    сбегай сегодня за пивом!»

    И тело не приласкает.
    Он идиот. Чёрт знает,
    что это у нас такое!
    Но он молчит. Вот снова
    падает зеркало в ванной.
    Устала я быть незваной
    в своём собственном доме.

    Я очень хотела к Вове!
    Но Вова боится тоже
    стать на дебила похожим,
    если со мной сойдётся.
    Что же мне делать, боже?

     


    Жила я у маменьки


    Ой, жила бы я у маменьки
    до самой своей смертушки,
    и игрались мои детушки
    до смертушки моей матушки 
    на руках у бабушки,
    ели её оладушки.

    Как жила бы я у маменьки
    и летом, и зимой,
    а если б снегом закидало наш дом,
    то мы б хоронились в нём
    от вражинов лютых,
    от дедов согнутых
    да от разных дураков!

    Я б спала даже без снов,
    если б с маменькой жила.
    Где ты, мама? Умерла.

    myblog 169 дн. назад
  • Инна Фидянина Зубкова создал(а) стихи в дневнике Мужики и бабы...

    Бабью дурь я не отдам


    Ах, какая я хорошая была:
    на работе, в поле, дома — всё сама!
    Настирала, наготовила и в гроб,
    лежу тихо, жду: ну кто же заревёт?

    Муж пришёл, нажрался, пошёл спать,
    дети и искать не стали мать.
    Полежала, встала с гроба, побрела:
    зайду в лес и сгину навсегда!

    Кинутся меня искать, ан нет?
    Любят меня, бабу, или нет?
    (Баба дура, баба дура, не дури!)
    Я иду, а по лицу бьют камыши.

    Улеглась я в камышах. Нет, не проснусь.
    А уснуть мне не дают мошка и гнусь.
    Плюнула, топиться я пошла.
    (Баба дура!) Баба дура? Баба зла!

    У болота села и сижу,
    я не дурочка, топиться не хочу.
    Осерчавшая на мужа, на детей,
    поплелась я к дому поскорей.

    — Почему ж не кинулись искать?
    «Хватит, мама, шляться, иди спать.»

    Я к плите, беру сковороду.
    Ой, кого забью, того забью: 
    «Ая-яй, ая-яй,
    провожай и встречай
    мать родную у ворот!
    (Видно, сковородка ум даёт!) 
    Как умру, не кинетесь меня!
    Мать у вас плохая, значит, да?»

    Свистит сковорода по головам.
    Не просите, бабью дурь я не отдам!

     

    С днём Валентина


    — С днём святого Валентина,
    Валентина! «С Валентином!»
    — Ты свиней не покормила?
    «Покормила, покормила.»
    — А корову подоила?
    «Подоила, подоила.»
    — И кролей пересчитала?
    «Наши все, чужих не крала.»
    — Завтрак будет, Валентина?

    «Будет завтрак тебе, милый,
    поварёшкой по башке!
    За что горе тако мне?
    Пошёл вон, дурак плешивый,
    старый, толстый и ленивый,
    пьющий, врущий и курящий,
    а ещё кобель гулящий!
    Иди зерна насыпь курям
    и пройдись-ка по дворам,
    мужики колют дрова,
    лишь одна я у тебя:
    сама — топор, сама в полень.
    Хоть ложи голову на пень!»

     

    Барыня-сударыня


    Барыня-сударыня на войну ходила,
    барыня-сударыня врагов дубиной била:
    намахалась, наоралась, устала,
    а как села отдохнуть, так не встала.

    Опечалилась, пригорюнилась.
    Едут танки на неё, на них плюнула,
    да так плюнула, что взорвались!
    Мы танкистов искали. Не встречались?

    Так зачем же их искать, они пристроены:
    в поле пашут, боронят наши воины!

    А барыня-сударыня в стороночке
    насмехается стоит и нисколечки
    о войне той злой не жалеет:
    ждёт когда «на нас конём»,
    так рожь посеем!

     

    Кума куму не дала


    Как куму кума не дала пирога,
    не дала пирога, пожадничала,
    пожадничала, повредничала,
    открутилась, отвертелась, привередничала.

    «Не крутись, кума, не ломайся,
    а иди в кровать, раздевайся.
    Разговаривать после будем,
    где нагайка висит, не забудем!»

    Разговоры, разговоры, разговоры спорятся:
    — Что-то мне, куманёк, нездоровится,
    нездоровится, голова болит,
    голова болит и в коленочке свербит! —
    отказала кума
    куму, вроде, навсегда.

    А нагайка висит, нагайке чешется,
    соскочила с гвоздя и плещется:
    по душе гуляет, по бабьей.

    «А теперь в постель и оладьей!»
    — В постель так в постель, не спорю,
    а оладьей сейчас сготовлю!

    Вот так куму кума не отказала,
    а с постели как встала, выпекала
    оладушки золотистые,
    поджаристые да ребристые,
    вкусные: — На здоровьице! 
    Пусть нагайка на стене успокоится.

     

    История любви, а то ли нелюбви


    Рассказываю всё как было:
    родилась я, значит, училась,
    не пила, никому не давала,
    по тёмным дворам не гуляла,
    любила папу и маму,
    бабу Нюру, курицу, Ваню.

    Вот с Ваней беда и вышла.
    Чужой он был, то есть пришлый,
    его во дворе невзлюбили:
    не звали на праздники, били.

    Я его пожалела,
    накормила, помыла, одела
    и на себе женила.

    Так и жили от мыла до мыла:
    работа, баня и дети,
    а за детями не углядети!

    Потом Ваню сильно побили
    (в селе его не любили).
    На моих руках он и помер.
    Собрала я детей и в город — 
    не простила селянам обиды.

    Теперь меня дома не видно:
    я пью, гуляю, танцую,
    по кабакам пирую
    и Ваню своего поминаю.
    За что убили? Не знаю.

    А дети со школы в заводы,
    нет мне больше заботы! 
    Сорок лет — совсем молодая,
    весёлая, озорная,
    в зубах, как всегда, беломора.

    Вот так бегала я от позора
    к позору совсем плохому —
    нетрезвому, холостому.

    Ты записывай, всё так и было:
    мать меня не простила,
    отец в свинарнике умер;
    а как ветер на курицу дунул,
    так и баба Нюра помёрла.

    Собралась я, в деревню попёрла.
    Приехала, села: — Дома!
    Завели мы с мамкой корову
    и ещё долго жили:
    много ели, водку не пили.

    Нас на праздники звали,
    но мы лишь руками махали:
    — Вы уж так как-нибудь веселитесь,
    сами с собой деритесь!

    А мы на лавочку и за семечки,
    две не пожившие девочки,
    две молодящиеся старушки —
    бездушные душечки душки.

     

     

    Как я бегала от счастья до счастья


    Напрямую ни от кого не зависело счастье.
    Был бы суд-пересуд, а «участие»
    у завистников быстро найдётся.
    Кто в моём случае разберётся?

    Всё хорошо у нас было:
    дом, корова, свинья, кобыла,
    и прозвище наше Силантьевы.
    Фамилия? Да ладно вам!

    Не обижал меня муж то,
    жили мы дружно,
    но не было у нас деток,
    и мой Михалко забегал.

    А бегал он по незамужним,
    то бишь, дитё ему нужно.
    Забрюхатили сразу трое.
    Теперь суд. Как понять такое?

    На суде все ручищами машут!
    Тятьки вилы на Мишку тащат:
    «Порешаем (кричат) на месте!» —
    каждый дочь свою тянет в невесты.

    Надумала я утопиться
    иль самогоном залиться,
    но плюнула, ждать решила — что будет,
    с меня уже не убудет. 
    Вот такая история приключилась.
    Недолго мы разводились.

    У Михайло новая была свадьба,
    алиментов на две усадьбы,
    и пересудов лет эдак на тридцать:
    позор скороспелым девицам!

    А в деревне осталась я виноватой:
    от того, что не ходила брюхатой.
    И мне пришлось съехать,
    в другое село уехать
    под названием «строительство БАМа».

    Там я была желанна.
    Записалась я в коммунисты
    и с листа нового чисто
    жизнь свою начинаю.

    Знаю, счастье где-нибудь повстречаю,
    ведь оно ни от кого не зависит,
    счастье с белого облачка виснет:
    хватай, молода покуда!

    А молва, суды, пересуды,
    где бы ты ни была, догонят:
    «Разведёнка, прям тут иль в вагоне?»

     

    Как мы тётку Нюру крестили


    А было всё так: на крещение
    принимали мы омовение:
    тётку Нюру
    с толстющей фигурой
    посадили на лёд,
    а она ни назад, ни вперёд. 
    — Прыгай, Нюра!
    Та: «Не могу, ведь, фигура
    застряла в сугробе!»

    — Эта дура всю прорубь угробит,
    её надо в баню,
    хорошенько попарить,
    чтобы сбросила сто кило,
    вот тогда и на дно!

    В баню Нюра, вроде бы, хочет,
    сидит в сугробе, хохочет. 
    — Тащите её в помывочную,
    пока волны нет приливочной
    в нашей воде-океане!

    «Волны в проруби не бывает,
    там раки и щуки
    от разной-всяческой скуки», —
    Нюрка вдруг испугалась,
    с сугроба быстро поднялась.

    А наши местны мужики
    (тоже ведь не дураки)
    как её в прорубь закинут! 
    Христа помянут и выпьют
    литра три самогона:
    — И что я такой влюблённый
    в морозы крутые крещенские?
    — Да. Только бабы пошли дюже мелкие!

     

    Я разочарована в любови деревенской


    Интересные мужчины —
    те, которые в кручине
    не бывали никогда.
    Я б за ними так пошла:
    голая, раздетая,
    колхозными заветами
    вся, как кукла, скована.

    Я разочарована
    в любови деревенской.
    Танец хочу венский
    сплясать с поэтом злобным.

    Хлопай, душа, хлопай
    голодна пока что.
    Хочу чтоб принц бумажный
    писал мне… Не напишешь?
    Слышишь ты, не слышишь?

     

    Тётя Зоя и валенки


    Тётя Зоя
    ни с кем не спорит,
    она сидит на завалинке,
    латает зачем-то валенки,
    но от латок её нет прока:
    от первого снегу потёкла
    её прошлогодняя латка.
    Ну и ладно.

    А на улице вечер,
    и полон скворечник
    скворцами,
    там деточки с мамой.
    И лето!
    Жаль, Зоя, ты не раздета.

    Забрось свои валенки за забор,
    может, припрётся Егор
    на дармовщину:
    спрячет свою личину,
    дитя «надует».

    «А оно нам надо?» — задует
    тётя Зоя сальную свечку,
    проверит свои колечки.

    И спать в одиночку завалится.
    «Пущай хоть хата развалится!» —
    ей Егора чужого не надо,
    ему и его жинка рада.

    * * *
    А мы тоже слезем с завалинки,
    подберём эти старые валенки
    и пойдём по-взрослому целоваться.
    Не век же нам женихаться?

     

    О том, как дети бабам надоели


    Дети бабам надоели:
    пить хотели, спать. Поели
    и давай опять орать. 
    Так орут, что не унять!

    «Что же делать, как же быть,
    как о детях нам забыть?»

    И придумали чудилку,
    саму страшную страшилку:
    не рожать детей и вовсе,
    а родив, так сразу бросить!

    И пошло-поехало:
    сто грехов нагрехали
    и ещё немножко,
    видала даже кошка!

    Но недолго такое было,
    Клавка с дедом согрешила,
    родила — не отдаёт!

    Собрались бабы на сход:
    «Что делать с Клавкой,
    ножом её или булавкой?»
    Решили просто забить топором.

    А Клавка прёт напролом,
    забралась на сцену
    и орёт: «Где смену 
    брать вы будете?
    Сдохнете или скурвитесь!»

    Говорила Клавка час,
    а может, два. И сглаз
    уходил потихоньку:
    трезвели бабы, легонько
    дитя того шлёпали.

    И нравилось им! Ой, хлопали
    глазищами непонятными:
    «Что за порча такая отвратная
    на наши головы навалилась?»

    Вот бабы очухались и влюбились
    в самого распоследнего старика!
    Он еле живой. А я
    к своему муженьку приеду уж скоро:
    «Ну здравствуй,
    самый милый на всей планетище, Вова!»

     

    Коты, бабы, мужики


    Полюбили бабы мужиков,
    но ненадолго. Котов,
    оказалось, они больше любили:
    ели, спали с ними и пили,
    как всегда, самогон,
    но кончился даже он.

    А когда самогон закончился,
    то бабам с котами морочиться
    стало неинтересно.
    Пригорюнились наши невесты
    и забили тревогу:
    зовут мужиков на подмогу.

    А те подевались куда-то:
    то ли спились, то ли приятно
    с другими девками время проводят.
    Наши бабы зовут их, те не приходят.

    Подозренье нахлынуло страшное:
    с кошками мужики! Бумажками
    обклеили все заборы:
    «Мы ждём мужиков, мы голые!»

    Недолго ожидание длилось.
    Вдруг кошка в кота влюбилась.
    Как нашла котищу — не знаем,
    но туда увела всю стаю.

    Вот кошки теперь с котами.
    Мужики ж, заскучав, верстали
    объявление: «Мы свободные,
    берите нас кто угодно!» 
    Плакатики на заборы развесили.
    А под заборами встретили
    наших женщин (те одинокие).

    Мужики и бабы, залечив раны глубокие,
    недолго думая, поженились.
    Самогон зареклись пить. Простились
    и с другими фантазиями.

    Я тоже больше не лапаю
    свою кошку Маруську.
    Вовку жду — у него есть игрушка.

     

    Бабы и тоска вселенская


    Жили-были бабы. Так себе жили,
    ни хорошо и ни плохо:
    никого никогда не любили —
    всё меньше мороки!

    И в чёрную глядя вселенную,
    ни о прошлом не плакали, ни о настоящем,
    а думали: «Мы наверное,
    кинутые или пропащие.»

    А звёзды такие печальные,
    ни в конце пути, ни в начале
    «друзей баб» никогда не видели:
    девок бросили те или обидели?

    Бабы ж играли в игрушки,
    перекладывали подушки
    с пустого места на место.

    «Чудесное слово Невеста!» —
    вздыхали бабы и плакали,
    да жизнь отмеряли знаками
    на своём нелёгком пути:
    надо идти, идти и идти...

    Шли бабы долго,
    прошли Енисей и Волгу,
    вошли в Карибское море:
    «Нет нам счастья, утонем!»

    Тонули они тоже долго
    (растолстели бабы), без толку
    свои пышные бёдра топили,
    лишь веру в погибель убили. 
    Уселись на берегу, ждут:
    когда «друзья баб» приплывут?

    Но лишь глупо бакланы кричали,
    да сирены на баб ворчали:
    «Не ждите друзей, они с нами,
    мы их к себе забрали
    (эх, давно это было)
    Ивана, Степана, Василя...»

    И список имён наполнил
    огромное море. «Помним
    (шептали бабы) Ивана,
    Степана, Емелю, Полкана...
    Помним, а ну отдайте,
    немедля мужчин верстайте!»

    И кинулись на сирен своим весом
    (каждая сто кило), и бесы
    покинули синее море:
    сдохли сирены. Вскоре
    на сушу вышли Иваны,
    Степаны, Емели, Полканы...

    И толстым бабам сказали: «Невесты,
    даже вес ваш нам интересен!»

    А ко мне подошёл мой Вова:
    «Ну здравствуй, моя корова,
    поправилась ты без меня,
    пойдём вес сгонять!» Ну и я
    побежала за ним, як тёлка.

    Вдруг песня вселенская смолкла,
    печальная такая песня.

    «Мы новую сочиним, чудесней!» —
    «друзья баб» хором сказали
    и звёздами закидали
    весело пляшущих женщин.
    Это счастье, ни больше, ни меньше!

     

    Помирай хоть так


    Как ты жил дурак, помирай хоть так!
    Помирай хоть так: да ни так, ни сяк.

    Ты такой-сякой был у маменьки,
    ты такой-рассякой был у тятеньки,
    у любимой жены слыл не ласковым.

    Сам не ласковый, не обласканный,
    пожил — что не жил,
    попел, поседел
    и пошёл пешочком на выселки:
    ни друзей не видать, ни Марысеньки!

    А есть сын у тебя,
    что ругает отца,
    всё ругает тебя да плачется:
    — И куда ж ты, отец? Да хватит уж!

    Вот царю народ да всё смотрит в рот,
    а твой народ за тобой не прёт,
    не прёт народ, ему не хочется,
    даже пристав и тот обхохочется!

    А звёзды с неба заплакали:
    «Почему ты, мужик, не алкаешь,
    не молишься, не просишь милости,
    иль на бел свет у тебя нет видимости?»

    Поморгали звёзды, померкли.
    Ты протёр глаза, а на вертеле
    болтается Россия-мать.
    Потянул рукой. Ан, не достать!
    И пошёл пешком до своих выселок,
    гол как сокол:— Авось не выселят!

    * * *
    А душа его на том же вертеле:
    «Пропадай родня!» Вот вы не верите,
    а он жил, как дурак,
    да пропал за так.
    И горит в огне — нет спасения!
    Человечеству не даст прощения.

     

    Чай и разговоры


    Чаи гонять — не хворост вязать.
    А где его взять?
    У нас лишь сосны и ели.
    Не, за хворостом мы ходить не хотели.

    Мы чай пили и
    разговоры говорили,
    о кустах да о грядках:
    всё ль на огороде в порядке?

    А ещё шушукались о голубике,
    малине, морошке, чернике.
    Много трепались о лесе:
    чертях, водяных и бесах.

    И самое главное, леший:
    завалит, если ты пеший;
    а ежели на кобыле,
    проедешь — она ему мила!
    На коне ж далеко не пустит,
    его вкруговую пустит:
    загоняет, изморит.
    Слышь, что народ говорит?

    А народ всегда прав,
    ведь у него нет прав!
    Видишь, у нас одни ёлки
    и иголки, иголки, иголки.
    Мы в сибири народ колючий,
    потому что мороз у нас злючий.

    Поэтому царь до нас не доедет.
    А если доедет, то встретит
    нашего лешего — деда Егора,
    с ума давненько сошёл он:
    топорик где-то нашёл
    и по тайге всё бродит,
    царя зовёт. Тот не приходит.

     

    Я и мои мужчины


    Мои мужчины
    не знают кручины:
    один пашет,
    другой квасит
    капусту —
    в доме не пусто!

    А я молода
    по грибы пошла
    да заблудилась,
    плутала, плутала. Влюбилась
    в молодого лесника!

    Домой пришла помята,
    ждут меня дома ребята.
    Притворилась уставшей,
    но бою с ними павшей
    очнулась.
    Отряхнулась
    да за работу —
    закатывать в зиму компоты.

    А мои мужчины,
    без всякой причины,
    по лесу рыщут —
    того и гляди, отыщут
    молодого лесника!

    Ой, была не была,
    покажу им тропинку к его хате:
    вроде, он не горбатый,
    да и в доме сгодится —
    вчетвером веселей материться!

    * * *
    Вот и зимушка прошла.
    Я пошла по дрова,
    а за мной конвой —
    отряд молодой
    из трёх ребят:
    того и глядят,
    чтобы я озорная
    на лешего не напала!

    * * *
    Я бы спела вам лю-ли,
    да уснула у люли.
    А качают малыша
    ровно три богатыря.
    Гули, гули до зари:
    «Не пустим мать в чужи дворы!»

     

    Мужики от сохи до сохи

     

    От сохи до сохи
    мужики, мужики,
    мужики, мужики, мужичишки:
    малёнки, мальчонки, мальчишки —
    крепыши, худыши и пышки,
    падающие у борозды,
    не вернувшиеся с войны.

    Мужику любого роста
    в свой дом войти непросто:
    огреют иль обогреют,
    накормят или побреют?

    А если дом пуст,
    то зубов слышен хруст
    и запах конины
    в спину:
    «Нет, подруга, тебе сюда не положено,
    хоть ты и неплохо сложена,
    но меня б устроила баба
    да кучу деток мне надо!»

    Мужикам, мужикам, мужичонкам
    нужны пацаны, девчонки
    для продолжения рода,
    да щит и меч от уродов!

    А ещё мужику нужно поле,
    только в поле мужицкая воля,
    только в поле мужицкое счастье.
    «Но, пошла...»
    Беды, чёрт возьми, здрасьте!

     

    Маменькины дочки, тазы и заварка


    Говорила мне маменька:
    «Не ходи к мужикам чужим баиньки,
    ведь водкой они угощают,
    а тебе, доня, надобно чаю.
    До чая я жутко охоча,
    ходи до маменьки, доча!»

    Так и ходила я к маменьке
    чай пить и домой шла, тазики
    с водой по утрам выносила:
    крыша капала — мужика просила.

    * * *
    Закончилось наше лето:
    ни одно, ни второе, ни третье,
    сорок третье закончилось, значит.
    Крыша моя всё плачет.
    Мать, как дура, хохочет,
    ещё чаю, видимо, хочет.
    А я водочку в чай подливаю:
    по другому как выжить — не знаю.

    — Ну и дура твоя мамаша! —
    говорит мне соседка Глаша
    и зовёт к себе в гости,
    потому как намерена бросить
    чай гонять с кренделями
    да воду носить тазами.

    Вот и сидим мы с соседкой:
    ни чай пьём, ни воду — крепкую.
    А крыша, тазы и заварка
    поедом нас съедают: «Не жалко!»

     

    Мать плохая


    Твори добро и кидай его в воду:
    будут в воде бутерброды,
    будут в воде апельсины
    и сумасшедшие арлекины
    захохочут — не будет мочи!

    Радостные гуляют дочи
    по воде и маму ругают:
    мама такая, мама сякая,
    мама у них плохая!

    А в чём провинилась мама?
    «Да что-то не так сказала,
    как-то не так повернулась,
    не по-правильному оглянулась,
    залезла в наши тетрадки,
    пересчитала оценки, закладки
    в книжках перемешала.
    В общем, мама плохая!»

    * * *
    Твори добро и кидай его в воду.
    Жуй с колбасой бутерброды
    да ругай свою мать,
    тебе есть что терять:
    сладких кило апельсинов,
    бешеных арлекинов
    и подружек целую кучу.

    Нет, я вас не замучаю,
    мои милые дочки.
    Поставлю на ноги прочно
    и отойду в сторонку.
    Желаю вам по ребёнку,
    а будут деньги — по двое.

    И не надо вам моей доли.
    Лишь одно пожелаю:
    творите добро и кидайте
    его вот так запросто в воду.

    Будут в воде бутерброды,
    будут в воде мандарины,
    и внуки (для мамы Инны)
    радостно захохочут —
    о бабушку зубы поточат!

     

    Я и длинная повесть


    Написала б я длинную повесть
    «Мой муж — идиот», но совесть
    будет, наверное, мучить,
    ведь жить с идиотом скучно,
    он мне не скажет: «Инна,
    сбегай сегодня за пивом!»

    И тело не приласкает.
    Он идиот. Чёрт знает,
    что это у нас такое!
    Но он молчит. Вот снова
    падает зеркало в ванной.
    Устала я быть незваной
    в своём собственном доме.

    Я очень хотела к Вове!
    Но Вова боится тоже
    стать на дебила похожим,
    если со мной сойдётся.
    Что же мне делать, боже?

     


    Жила я у маменьки


    Ой, жила бы я у маменьки
    до самой своей смертушки,
    и игрались мои детушки
    до смертушки моей матушки 
    на руках у бабушки,
    ели её оладушки.

    Как жила бы я у маменьки
    и летом, и зимой,
    а если б снегом закидало наш дом,
    то мы б хоронились в нём
    от вражинов лютых,
    от дедов согнутых
    да от разных дураков!

    Я б спала даже без снов,
    если б с маменькой жила.
    Где ты, мама? Умерла.

    myblog 172 дн. назад
  • Инна Фидянина Зубкова создал(а) стихи в дневнике Дедушки и бабушки...

    Дед Степан, его невесты и целые полчища внуков


    Дед Степан живёт у самого синего моря,
    его хибара не то чтобы к сносу готова,
    а её некому даже снести
    и некому новую возвести.

    «Ничего, на мой век хаты хватит!» —
    Степан огородик лопатит,
    и в море в прилив выходит,
    сетями немного побродит,
    чего-нибудь да наловит,
    сварит уху и готовит
    новые крепкие сети.

    — Степан, а где твои дети?
    «Разъехались.» — А жена?

    «Жена моя умерла,
    когда я был лет на десять моложе, —
    дедок аккуратно сложит
    дрова у забора. —
    А у соседа Егора
    внучат, как у бога:
    один, другой ... в общем, много!
    Они и ко мне забегают,
    науку морскую верстают,
    в лодку залезут, плывут
    и едут, и едут, идут!»

    — Далеко ли заплыли те внуки? 
    «Да аж до буя, им в руки
    рыба так и хлестала:
    сима или кижуч ... не знаю.»

    — Ай, Степан, с тобою болтать — пустое.
    Хочешь, счастье твоё холостое
    немножко подправим:
    за тебя бабку Любу сплавим!

    «Любка ворчливая больно,
    я бы хотел Петровну!» 
    — Так Петровна совсем молодая!
    «А зачем мне больная?
    Хочу Петровну, на худшее не согласен!»

    — Ладно, Петровну спросим, 
    пойдёшь за Степана?
    — Разбежалась быть ему мамой! 
    — Слышь, Степан, Петровна 
    нянькою быть отказывается!

    «Трындит, проказница,
    частенько ко мне ныряет!
    Хай с ней, пущай ругает», —
    дед сети запеленает,
    чай нальёт и байки нам бает.

    А море хибару оближет
    (оно ведь всё ближе да ближе)
    и ветром внуков надует.

    — Встречай, дед, улов теперь будет!
    Видишь, с катера тебе машут:
    один, два ... целая куча. «Наши!»

     

    Свадьба молодых


    — Ты красива, я как бог,
    приходи на мой порог,
    дивчуха-молодуха,
    древняя старуха!

    Ой ли, ой ли,
    не жуются сухари,
    не грызутся корки!
    Ай, потрём на тёрке.

    — Так выходишь за меня?

    «Против вся моя родня:
    внуки, правнуки, невестки.
    Не гожусь уже в невесты,
    да и ты не молодой.»

    — Не смотри, что я седой,
    мне на вид шестнадцать,
    а на деле — двадцать.

    Ой ли, ой ли?
    Не жуются сухари,
    не грызутся корки,
    невестки трут на тёрке!

    * * *
    Свадьба, свадьба молодых:
    бабке — сто, а дед, как «бздых».
    Вам друг с другом повезло,
    живите-ка ещё лет сто!

     

    Думки деда


    / Дед не скажет правды,
    он на вопрос промолчит,
    дедушке наши петарды —
    кострище (огонь палит). /

    Нет, одному не больно,
    а даже лучше в лесу:
    воздухом дышу вольным
    и глухарей пасу.

    Не пройдёт и полвека,
    как бабка схоронит меня.
    Вот сиди да кумекай,
    куда полетит душа:
    чи на Марс, на Венеру?

    Говорят, на звезде хорошо,
    которая сильно не греет,
    а лишь отдаёт тепло,
    как мой костерок не могучий,
    (колючий лапник горит)
    но если подумать получше:
    сырая хвоя смердит.

    Вот так же смердит моя старость,
    деревня смердит и Русь.
    Сколько ж нам всем осталось?
    Даже подумать боюсь.

    Не потому что страшно,
    а жалко, чёрт вас бери!
    Наша земля, не наша:
    мирно на ней живи.

    / И жизнь почему-то летела,
    невзирая на «войны сей!»
    Наша Земля, не наша,
    переживёт людей! /

     

    Старый ряженый казак


    А старому казаку
    десять палок по плечу:
    по плечу, по плечику
    погонов понавесили,
    понавесили — висят,
    на баб зверски глядят!

    А что старому ему?
    Десять «палок» по плечу:
    с бабы слез, пошёл домой,
    спи, гуляй теперь и пой!

    Эх, гулял казак, и спал казак,
    А проснулся как, 
    то всё вокруг не так:
    не та земля, не те поля.

    А те поля беда снесла,
    беда снесла бедовая,
    ни за рубль, ни за два: 
    за целковые!

    И встал казак, нарядился казак:
    «Ну показывай, земля, 
    где беда, а где пустяк!»

    Ой наш ряженый казак
    ходит, бродит, как дурак.

    А ряженые казаки —
    это тоже мужики!
    Если ряженый казак,
    значит, что-то не так:
    то ли праздник на носу,
    то ли нечисть во плясу!

    *
    — Да какой же он казак,
    коли дома кавардак,
    коли дома кавардак,
    а в головушке бардак?

    «Хоть и старый я казак,
    да не вор и не дурак,
    а поживший хорошо,
    проживу ещё лет сто,
    лет сто и целый век.
    Замедляй, планета бег!»

     

    Я люблю деревню и деда


    Мне снились мои деревни,
    мне снились мои города. 
    Я к лондонскому мальчишке
    не побегу никогда:
    ни побегу, ни поеду,
    потому что люблю
    родную деревню и деда,
    который курит в углу.

    Сяду рядом, спрошу я
    как у старого жизнь?

    Он заведёт про победы
    (только ухо держи)
    и закурит так долго,
    будто вечность сама
    у брегов старой Волги 
    разрушает дома.

    * * *
    К мёртвым моим деревням,
    к мёртвым моим городам
    я поспешу на подмогу,
    и ни за что не отдам
    лондонскому мальчишке
    сердце своё и страну!

    Ты сиди там в посольстве тихонько —
    на рубежах я сплю...

     

    Как дед Егор за дровами ходил


    Дед Егор никогда не скучает:
    то пожрёт, то напьётся чаю
    и в лес по дрова —
    настала зимняя пора.

    Старик, кряхтя, надевает тулуп,
    валенки и шурует
    в лесок за дровами
    (недалеко от деревни) и валит
    какие-то пихты.

    Пилит
    да матом ругает бабку
    за то, что худая шапка
    и штаны пообтёрлись,
    а в доме так чисто — ни пёрнуть!

    Брёвнышки в кучу связав:
    ещё тридцать три мата сказав,
    Егор поволок дровишки.
    Мимо бегут мальчишки.
    Он и их, ни в чём неповинных, обложит!

    — Ты, дед, чего? «Не положено
    бегать без дела,
    мать вашу, не углядела!
    Вот, старику не поможете.
    Держите вожжи-то.»

    Егор ребятишек впряжёт.
    А сам сзади плетётся и ржёт,
    как конь молодой!
    Дурной, дед Егор, дурной.


    Как дед Макар на волка ходил


    Охота — пуще неволи,
    а на волка тем более.
    Зарядил дед Макар двустволку
    и вору под холку:
    «Зачем тягал наших коз?» —
    обидно Макару до слёз.
    А как завалил волка, плачет
    (старый он стал, не мальчик).

    Хилый ты уж, Макар,
    а волка дотянешь?
    Ах ты, старый дурак,
    верёвочку шаришь.
    Забыл верёвку? Ну вот.
    Чёрт твою память берёт!
    Поезжай домой,
    мужики матёрого заберут,
    по лыжне дорогу найдут.

    Ползёт дед домой,
    себя проклинает.
    Макар ругает себя и не знает,
    что всё это пустяки.
    Главное это то, что бабка печёт пироги
    и внуков у него целая куча.
    Да ты, Макар, сопки Горюхи круче!

     

    Как я своих собачек искал


    Какая сказочная погода,
    полупрозрачная метель,
    и от сибирского мороза
    под носом и из глаз капель.

    Мои собачки, как игрушки,
    на белом крутятся снегу.
    А у избу-избу-избушки
    большая шапка на меху.

    И дела нет моим собакам,
    что надо чистить во дворе.
    Они устроят снова драку:
    кому быть первым в поводе?

    Я глянул, дунул, за лопату!
    Сегодня некуда езжать.
    Не виноват я, что псам надо
    бежать, бежать, бежать, бежать!

    «Мы побежим, хозяин, ладно?
    Ты только шибко не кряхти!
    А ежели родная лайка
    застрянет где-нибудь в пути, 
    так ты быстрее брось лопату,
    на лыжи и иди искать.
    Ведь, знаешь сам, не очень сладко,
    в снегу глубоком погибать!»

    * * *
    Матюкаюсь, чертыхаюсь,
    но иду собак искать:
    «Что же это за такое,
    вашу мать да перемать!»

    Вот дурацкая погода,
    после бури не пойму,
    где сейчас в каком сугробе
    мне откапывать семью?

    Я кричу, вокруг ни звука.
    Снег опять пошёл стеной.
    Всё, приехали. Проруха,
    видно, ходит вслед за мной!

    Разозлился не на шутку:
    мне пора идти домой,
    а не то моя старуха
    поплетётся вслед за мной!

    Где вы, где вы, мои лайки?
    Вдруг услышал родной вой.
    Вы не видели, я плакал
    и кричал: «Снежок, домой!»

    Потихоньку, понемножку
    друг до друга добрались.
    Обнимались, целовались.
    Ну, подружечки, держись!

    Дома печка, отогрелись,
    я ругал псов, укорял.
    Больше лайки не просили,
    чтоб я их в пургу искал.

     

    Старичочки


    Старики, старики, старичочки,
    на носу вы поправьте очёчки
    и закройте заумные книжки.
    Бегают во дворах мальчишки.

    А вы на улицу случайно спуститесь,
    на лавку нечаянно опуститесь
    и посмотрите немножко:
    носятся, носятся крошки!

    К вам подлетят и сядут:
    — Баба, а гули лягут
    на руку,
    если насыпать крупу?

    Рассмеётся старая,
    скажет: — Голубь, конечно, ляжет,
    но мёртвый только.
    И заплачет горько-прегорько.

    * * *
    Старики, старики, старичочки,
    не держите вы дома очёчки,
    а гуляйте в парке почаще
    или в какой-нибудь чаще,
    где серый волчище рыщет,
    который род людской чистит
    от стариков, старичочков.

    — Ах где же мои очёчки? —
    вздохнёт бабушка, дома останется.
    Ну и правильно!

     

    Дед Михей всё знает


    Дед Михей, он всё понимает:
    где-то молчит, а где-то моргает
    или крякает да кивает,
    в общем, делает вид, что знает
    про то, про сё и про это.
    Его не видели лишь на комете!

    А где деда Михея видали,
    мы о том ничего не слыхали,
    потому как он жил, не вылазил
    из деревеньки Грязи
    сто лет, и ходил в галошах.

    Дед Михей нехороший
    лишь весной становился:
    жутко он матерился,
    когда в грязи застревала телега,
    и его лошадь не бе́гом
    по пыльной дороге бежала,
    а чуть ли в трясине лежала.

    «Ничего, пёхом, пёхом и до Европы!» —
    опять Михей с голой жопой
    о чём-то своём размечтался.

    «Да чтоб ты взорвался!» —
    ругала его старуха,
    промозолил супруг ей ухо.

    А дед Михеюшка свистнет,
    да так, что жёнушка пикнет,
    полезет в погреб за самогоном.

    И уже под наклоном
    дедушка спать уляжется,
    сказкою рот развяжется,
    а завяжется стоном:
    у радикулита он не прощённый.

    Спит дед Михей и знает:
    он и во сне мечтает.
    Видишь, как мрачно молчит,
    наверное, в рай летит!

     

    Всё не так


    У наших бабушек всё не так:
    молоко разлилось по хате,
    кошка сметану лопатит,
    даже кастрюля перевернулась.
    Не с той ноги ты проснулась!

    Глянь, дед мёртвый пыхтит за забором.
    Щас внуки припрутся, встанут дозором
    у плиты и будут следить за блинами.

    — Что-то сегодня с глазами...

    Это солнце взошло и хлопочет,
    хохочет, хохочет, так хочет
    своей радиацией сжечь:
    «Подкинь-ка, старая, в печь!»

    Ты дровишек в печурку подкинешь,
    тесто поставишь и двинешь
    в магазин за крупой.

    «Куда ты, дура, постой!» —
    крикнет вскипающий чайник.
    Рукой махнёшь, и встречайте
    её на улице птицы:
    — Гули, гули! 
    И лица
    у прохожих добреют:
    — Мать зерна не жалеет!

    Не жалеет она своей жизни.

    Это не гули неправильно виснут
    на её деревенском пальто,
    а миллиард лет ещё
    всё не так будет на планете,
    как хотелось бы бабушкам, детям.

     


    Бабка, дед, фонарь горящий


    Ничего не говорила
    бабка старая с печи,
    только пряла да кудила,
    и пекла пироги.

    А во двор как выходила,
    так бралась всё за топор,
    да дрова легко рубила
    с мёртвым дедушкой на спор!

    А дед никак нейдёт домой,
    хоть и спорит,
    он поленницу душой
    своей накроет,
    и зарядит дождём
    по крыше ветхой:
    «Пойдём, старая, пойдём
    за новой веткой!»

    И куда бы бабку душа 
    ни тянула,
    она брала три рубля, 
    на рынок дула,
    покупала новые галоши,
    а в них хоть в поле, хоть в лес,
    хоть на площадь!

    А на площади
    столб деревянный,
    он, о господи,
    сверху стеклянный,
    и горит так ярко, как пламя!
    «Не спалил бы село, 
    а то знаешь...»

    Зря ты старая рот
    раскрыла,
    ты б еще лет сто
    печь топила,
    а может быть, двести.
    Вот замочек на двери повесить
    тебе черти, что ли, мешают?
    Дверь открытая стоит, а то знаешь...

    Но бабка на столб всё смотрит.
    А её дедушка мёртвый 
    пялится из фонаря,
    говорит: «Вот он я!» —
    и много чего другого,
    даже с супругою спорит,
    поспорит и в дом зовет.
    Жена кряхтя, но идёт.

    А дома печь и свеча
    горят себе не спеша,
    разговаривая друг с другом.
    Бабка молчит, ей скучно.
    Прялка жужжит,
    ноет кошка,
    в животе журчит:
    «Где же ложка?»

    А на старость
    замок не навесишь,
    старость — зависть.
    Поклон отвесишь
    самой себе уже, видимо.
    Ешь быстрей, дел невидимо!


    У нашей бабушки воспитательный дар


    Бабушка никогда не предаст,
    не сдаст и не выдаст.
    Она глаза твои выест
    своим гундежом!

    Мы нашей бабушке споём
    мы хвалу, похвальбу!
    А деток в кучу соберём
    и в старый дворик отведём:
    «На внуков, мать!»

    Ей внучат уж не догнать:
    те то в парк, то во двор.

    «Гулять, ребятушки, позор!» —
    бабушка стирку отложит,
    карты в рядок разложит,
    да научит играть в подкидного.

    И матерная свобода слова
    несётся на весь квартал!
    У нашей бабушки воспитательный дар.

     

    Плела лапти бабка


    Плела лапти старая,
    старая, усталая,
    старая, усталая бабка:
    то лапти ей надо, то тяпку.

    Иди-ка, древняя, на печь,
    без тебя стирать да печь
    некому в доме что ли?

    Дед лежит в какой-то боли
    дочки на гулянке,
    а сыны на пьянке.

    Может, внуки подметут,
    чисто в хате приберут?
    Но их след простыл давно,
    а ей уже и всё равно.

    Да есть кому плести, пахать:
    иди старенькая спать,
    а рыжий кот довяжет лапоть.

    Будешь в нём плясать и плакать,
    своё детство вспоминать:
    как искала тебя мать!

     

    Кто кому соврёт


    Бабка и кот,
    кто кому врёт:
    то ли бабка коту,
    то ли я вам не совру!

    А кот-коток
    мягко стелет да поёт:
    «Милая моя бабка,
    у меня больная лапка,
    надо срочно мне мясца,
    печёнки, рыбки, молока.»

    Ай-я-яй, ай-я-яй,
    старуха с Васькой не скучай!
    Пошла бабка в холодок,
    несёт рыбий хвосток:
    «На, жри, окаянный!»

    Всю брань перебранный,
    ест кот.
    А мы не смотрим ему в рот,
    потому что потому:
    пофиг хитрому коту
    что и как сегодня врать,
    лишь бы было в миске жрать!

     


    Ангелы к тебе прилипли


    Тебе, старой, дом построить, что ли, лень?
    Ходишь, собираешь погорель.
    Ах, ты нищая, замшелая бабка,
    где же твоя милая хатка?

    Что своей иконкой растряслась?
    Далеко до бога, чёрту б продалась!
    Ну что ты, ты ж у нас не продажная.
    Не спасет тебя икона бумажная.

    Чёрная, сгоревшая хата.
    Старая, сама ты виновата:
    не задула свечечку, не погасила.
    Где глаза слепые твои были?

    Не услышит небо, не молись.
    А бери топор и размахнись —
    построй-ка новый дом, пока живая!
    Лень тебе или совсем плохая?

    Ну и стой, старея день от ночи.
    Где сыночечки твои и дочи:
    разошлись по тюрьмам да по пьянкам?

    Ну тогда иконка — самобранка:
    собирай, бабуля, свои жизни.
    Видишь, ангелы к тебе прилипли!

     

    Молодость Мари Ванны


    Мари Ванна жизнь прожила долгую,
    на войне воевала,
    а повоевав, сказала:
    (так мол и так,
    эдак вот и раз так)
    «Не ходите, бабы, воевать,
    а то некому будет рожать.
    Было нас ... ой тысяча милльонов,
    а осталося сто сорок.»

    С Мари Ванной никто не спорит.
    Бабка, конечно, лукавит, 
    она глазища чернявит
    огромным карандашом,
    ресницы красит и поёт:
    «Мужики, мужики,
    вы держите мудалки,
    мы за вами в бой пойдём, 
    вас полюбим под огнём!»

    — Мари Ванна, как вам не стыдно?
    «Ай, у меня не видно,
    смотреть уже не на что.»

    Мари Ванне подарят бережно
    букетик лютиков синих,
    и от объятий сильных
    ей никуда не деться:
    — Вспоминай лучше, старая, детство!


    Тебе сто лет и мне шестнадцати нет


    — Где ты был, старый дед?
    «В поле был я, бабка,
    я цветы косил в обед.»
    — Так им, дед, и надо!
    «А ты, бабка, где была?»
    — Тоже в чистом поле,
    собирала я стога
    нашей с тобой воли!

    Ох, воля вольная:
    коза не доена!

    «А мы с тобой:
    чай муж с женой?»
    — Чай муж с женой,
    пошли домой.
    — Что не идёшь ты, старый дед,
    а спотыкаешься?
    «Ведь мне уже, никак, сто лет,
    аль сомневаешься?»
    — Тебе сто лет
    и мне шестнадцати нет.

    Вот так и живём,
    да гори оно огнём!

     


    Любопытство бабушек


    Любопытные старушки
    ходят, бродят по дворам.
    Любопытные старушки,
    не сидится дома вам!

    И какое казалось бы дело,
    что ворона в рот залетела
    соседу или прохожему.

    Нет, бабулечка осторожненько
    ворону сначала рассмотрит,
    а потом ненавязчиво спросит:
    «Пошто вороньё разводишь?
    Рот закрой, добро не воротишь,
    если чего откусит!»

    Бабушек никто ни о чём не просит,
    но они свой нос всюду засунуть успеют —
    думают, что от этого потихоньку умнеют.

     

    Дед Вован, я - поэт и совесть какая-то


    Не проходите мимо деда Вовы:
    он с вами поспорит,
    «за жизнь» прохожим расскажет
    и вовремя баиньки ляжет,
    как обычно, пьяный.

    — Эй Иванна,
    куда ты попёрлась мимо,
    «на чай» подать мне забыла!

    Я споткнусь о дедка, начинаю:
    «Подать не подам! (попинаю
    его больную печёнку)
    Вставай, Вован, собачонкой
    и я б сумела тут ползать.
    А ты попробуй-ка поработать.»

    Подмигнёт мне деда Вова:
    — При отсюда, Зубкова,
    да в газету портрет мой вешай.

    «Не журналист я (поэт) и взвешен
    каждый мой слог на страницах.
    Неужели ты хочешь, чтоб лица
    вашего племени встали
    на моих листочках вокзалом?»

    — На вокзал я не хочу`! —
    деда Вова хохочет.
    А что ему ещё делать?

    «Это я, как дура, надену
    больную печень народа
    на царей, королей и уродом
    по планете пройдётся мой поезд!»

    — А ты кто такая? «Совесть.»

     

    Стала старой


    Я сегодня стала старой,
    мне сегодня хорошо,
    потому что на рассвете,
    чибис заглянул в окно,
    постучал да поклонился:
    «Нет, не быть тебе врагом,
    это просто месяц злился.
    Ай, поговорим потом!»

    Я сегодня стала старой,
    мне сегодня хорошо
    слушать песни под гитару,
    я прошу: «Ещё, ещё!»

    Но нестойкая погода
    ветром выгонит домой
    и все песни про победу
    мы за чаем допоём.

    Я сегодня стала старой,
    видно, с небом подралась.
    Наши деды постарели —
    заупокойная неслась!

    myblog 175 дн. назад
  • Инна Фидянина Зубкова создал(а) стихи в дневнике Песни скоморошьи ...

    Не ходите в эти города


    Вот такие пироги!
    А не хочешь, не ходи
    в эти чудо-города,
    в них сомненье да еда.

    И какие-то железные трын-дрыны:
    пробегающие мимо машины,
    и вообще, одна сплошная беда!

    И куда б ты ни пошёл — всё не туда.
    Не бывать бы в этих городах никогда,
    но зовёт упрямая туда
    дорогущая купеческая жизнь.

    Глянь кака многоэтажка, ток держись!
    А внутри многоэтажки господа,
    ни туда от них и ни сюда.

    На потеху, что ли, выходи!
    Бабы будут делать с вами, короли,
    маленьких, красивых королят.

    Те вырастут, до Марса полетят,
    чтобы, чтобы, чтобы в городах
    не вспоминали о пузатых королях!

     

    Песня скоморошья отчаянная


    Жили-были на Руси
    ни большие караси,
    ни усатые сомы,
    а дурные мужики,
    мужики да бабы.

    Хлеба нам не надо,
    нам не надо сала,
    давай сюда вассала —
    на трон россейский посади.

    И ходи, ходи, ходи
    с работы к самогону,
    и пущай законы
    пишут только дураки!

    Есть, конечно, на Руси
    всяки-разны караси
    и сомы усачи,
    и стихи, баллады,
    но нам того не надо!

    Ведь я за родину Русь
    не борюсь, не дерусь,
    я за родину Русь не махаюсь,
    я её на кусочки ломаю.

    Кусок царю, царевичу,
    кусок королю, королевичу,
    кусок попу богатому,
    кусок деду горбатому,
    кусок за море, океан.

    Кусок пьянице в стакан,
    а последний кусок —
    выпустим из него сок
    и раздавим на куски.
    А ну-ка, черти, уноси!

    * * *
    Но ты ж поди, погляди:
    на Руси караси!
    Ты ж поди, погляди:
    и сомы усачи,
    и стихи, баллады рядами.
    Да чего же это деется с нами?

    Деется, деется, деется,
    никуда Русь родная не денется.
    Лишь мы иссохнем и в прах рассыплемся.
    Чаша терпения выпита
    у Руси — у матери нашей.
    Уноси отсюда тех, кто не накрашен!

     

    Не бабы красивой бойся


    Нет, не бабы красивой надо бояться,
    а с могучим ворогом драться!
    Баба что, ну огреет легонько
    по головушке иль по печёнке.

    Коли выживешь, будешь крепче,
    а не выживешь, так навесим
    на тебя все грехи и схороним:
    скажем: «Был во всех баб влюблённый!»

    Нет, не бабы красивой бойся,
    а иди-ка в ведре умойся
    да к роже своей приглядися:
    не пора ли тебе жениться?

     

    Ай вы, гусельники развесёлые


    Ай вы, гусельники развесёлые,
    слушайте сказы печальные,
    сказы веские,
    о том как ни жена, ни невестка я,
    а бедняжка и мухи садовой не забидела,
    человека не убила, не обидела,
    тихо, мирно жила, никого не трогала,
    ходила лишь огородами,
    ни с кем никогда не ругалась,
    в руки врагам не давалась,
    имя своё не позорила
    и соседей ни бранила, ни корила.

    Но почему-то муж меня бросил,
    а любовник характер не сносил,
    убежала от меня даже собака,
    и с царём не нуждалась я в драке,
    он сам со мною подрался,
    как залез, так и не сдался.

    Вот сижу брюхатая, маюсь,
    жду царевича и улыбаюсь.
    А вы, гусельники, мимо ходите!
    Проклятая я, аль не видите?

     

    Гусельники развесёлые — 2


    — Ай вы, гусельники развесёлые,
    пошто длинный рассказ держите,
    зачем народу честному душу травите,
    о чём сказы сказываете,
    на какую тему песни поёте?

    «Да не стой ты тут, девица красная,
    отвратными помадами напомаженная,
    белилами веснушки прикрывшая,
    вопросы глупые задающая,
    сказы сказывать мешаешь!»

    — Как же я вам сказы сказывать мешаю,
    когда вы ни слова о других не обронили,
    а всё обо мне да обо мне.
    Да, я девушка хорошая:
    и дома прибраться, и по воду сходить,
    а ещё и вышивать умею гладью, и крестом.
    А хотите, я вам спляшу?

    «Ой головушка, наша голова,
    и зачем же баба бабу родила?
    Ведь покою нет от их языка
    со свету сживающего!»

    Обиделась я, красна девушка,
    развернулась и ушла.
    Но гусельники развесёлые
    ещё долго пели о бабах русских,
    об языках их злющих
    да характерах вредных.
    А об чём им ещё петь, мужикам то старым?

     

    Скоморошье счастье


    Счастье скомороха:
    базарная картоха —
    спел, сплясал,
    сварил, сожрал.
    А коль таланта нету —
    готовь себя к обеду,
    супругу или тёщу.
    Жить то надо проще!

    (народ ухмыляется,
    народу нравится)

    Счастье скомороха:
    если в жизни плохо,
    надо веселиться —
    покрепче материться!

    (улыбается народ,
    в хоровод уже идёт)

    Пропоём и про царя:
    коль ты царь, царём быть зря —
    всякий тебя хает,
    даже голь не хвалит!

    (народец ржёт)

    Бежит сюда солдат, орет:
    «Караул, а ну сюды,
    тут пройдохи и воры!»
    Скоморошье счастье — кроха:
    дёру дать! (народ заохал)

    Вдоль глубоких дворов,
    меж высоких теремов,
    знаем мы куда бежать:
    нам хоть до неба достать —
    есть у нас кусты родные,
    там репей. Солдат в мундире
    не полезет по нему.
    Я бегу, бегу, бегу!

    Эй ты, матушка Русь,
    за тебя удавлюсь,
    удавлюсь, повешусь,
    а будут вешать, «грешник»
    не кричи на мя народ.
    Не оценит, не поймёт
    ор ваш бог на небе.

    Был я или не был?

     

    Скоморох домашний — самый настоящий


    Скоморохом
    быть неплохо.
    Скоморошьи дела:
    колпак, лапти и дуда.
    А скоморох домашний —
    самый настоящий!

    Что хочу, то и ору
    да колядками пою:
    «Слушай меня, кошка,
    а на кошке блошка
    не кровищу соси,
    а отсюда пляши,
    допляши до деда —
    сварливого соседа
    и вцепись-ка ему в рожу,
    потому что так негоже
    драть за уши ребят —
    самых честных пострелят!
    Ведь мы не виноваты,
    что груши красноваты
    у деда злющего висят,
    дразнят пацанов, девчат.
    Так собирайтесь блошки в кучку
    и вцепитесь в дедов чубчик!
    Оп ляля, оп ляля...» —
    скоморошья игра.

    А скоморох домашний —
    самый настоящий.
    Колпак, дуда и кошка:
    «Ну сыграй ещё немножко!»

     

    Песенка про Иннкиных фраеров


    Иннка, как картинка,
    с фраером гребёт.
    Где же этот фраер?

    Никто и не поймёт,
    что его уж нету,
    просто след простыл.

    Ах ты, Инна, Иннка,
    нужен нам живым
    этот лысый фраер,
    тот смешной пацан!

    Ой люлю-люлюшки,
    плюшки, пирожки,
    перевелись на свете
    красивы мужики!

    В руках похоронка,
    я её отдам
    ФСБ, разведке,
    мэрам городов,
    попью чай с конфеткой
    и пойду во Псков.

    Там я для картины
    фраера сниму,
    прилеплю на стенку
    снимок и скажу:
    — Фраер, лысый фраер,
    любишь ли меня?

    Плакала картина,
    рыдала и стена,
    что фраера у Иннки
    ходят где-то там:
    первый на том свете,
    второй во Пскове сам.

    Ой люлю-люлюшки,
    плюшки, пирожки,
    перевелись на свете
    красивы мужики!

     

    Пущай меня сажают


    Я за родину Русь
    не торгуясь берусь:
    берусь за флаг, размахиваю
    и пусть не перетряхивает
    никого из дураков,
    ведь и сам я без мозгов.

    Пойду налево — лес густой,
    пойду направо, тут не стой —
    побью, поломаю!
    Пущай меня сажают!

     

    Какой дурной пошёл народ

     

    Какой дурной пошёл народ:
    огородами, огородами прёт,
    тропами тёмными,
    дорогами дальними,
    песни поёт печальные.

    Песни печальные
    не кончаются,
    птицы чёрные маются
    на проводах.

    Вот те и жизнь впотьмах:
    ни книжонки какой,
    ни «аз», «буки»;
    голодные бродят внуки
    и кричат: «Коляда, коляда!»

    Захлопываются ворота —
    прячутся бабы в хатах,
    прижимают котов лохматых
    со страху к своим грудищам.

    Вот жизнь пошла! Слышишь? Свищет...

     

    Выходи-ка, власть, подраться


    А чтоб по родине Руси
    красной деве ни пройти?

    Пойду, погуляю
    да власти поморгаю.
    Выходи-ка, власть, подраться,
    хотца мне побаловаться!

    Подымайся спяща рать,
    будем вас всерьёз терзать
    ай мы бабоньки,
    ай мы девоньки!

    А как уделаем всех,
    пойдут детоньки...

     

    Песня огуречная


    «Так (сказали мне ребята),
    что-то стало маловато
    в нашей жизни огурцов.
    Не пора ль искать отцов?»

    Ох, пора и даже надо!
    Вот от хаты и до хаты
    ходим, ищем не найдём —
    видно, так отсель уйдём.

    Ай, веселится да хохочет народ:
    кто-то пляшет, кто-то курит,
    кто-то врёт.
    Пьют и даже огурцами хрустят,
    поделится с нами что ли не хотят?

    Огуречный, огуречный рассол,
    хорошо иль плохо пошёл.
    — А зачем вам, братья, сдались отцы?

    «Дык устали бегать полем, как псы!
    Мы жениться хотим поскорей,
    но не можем отыскать дочерей!
    Где ж вы ходите, тести--отцы?
    Перезрели уже наши огурцы!»

     

    Какой мелкий пошёл народ


    Какой мелкий пошёл народ:
    растягаи в рот не берет,
    от баранок отказывается.
    Масло на хлеб не намазывается,
    а суп разлился по хате.

    Пора народ этот брати,
    брати да с потрохами:
    баб вместе с мужиками,
    да ложить друг на друга.
    Вот такая, блин, скука!

     

    Нада бдеть богатырю


    Осень грянула в окошко,
    собирать пора картошку.

    На посту, на боевом
    я почти что часовой:
    глянул с вышки в огород:
    там уборка год идёт.

    «Подмоги, сынок»! — кричат.
    — На посту я, что с мя взять?

    Потому как на посту
    нада бдеть богатырю.
    А работа не кобыла:
    гладь не гладь, она не мила.

     

    От конфеты фантик


    Каждому Ивашке
    мы сшили по рубашке,
    каждому Андрейке
    по матерной скамейке.

    А девочке Анюточке
    самый, самый лучшенький
    на голову бантик —
    от конфеты фантик,
    которую съела соседка —
    богатая девочка Светка.

     

    Снеговицкая семья


    Снеговицкая семья
    как-то сразу не сложилась:
    потеряла куртку я,
    а у него поотвалилось
    всё необходимое.

    Ну и как я буду жить
    с этим Всёпоотвалилось:
    ни любить, ни попилить.

    «Собирайтесь, дети,
    есть отцы на свете
    другие!»
    — Какие?
    «Необыкновенные,
    деревянно-сделанные!»
    — Чучело в огороде?
    «А и его охота!»

     


    О министерствах культуры


    В министерстве стихов,
    вроде, не было грехов,
    потому что стихи —
    это вовсе не грехи.

    В министерстве повестей
    давно не было вестей,
    потому как повестя
    не писала сроду я.

    В министерстве романистов
    не хватало нам артистов,
    видимо, артисты
    не любили романистов.

    В министерстве драматургов
    шло как раз засилье урков:
    что ни пьеса, то аншлаг.
    Прям всамделишный гулаг!

    В министерстве прозы
    сдохли все мимозы:
    посто наша проза
    стала слишком взрослой.

    Ну и всё на сегодня.
    Министры ходят голодны
    и на клички не откликаются.

    А последствия: байки не баются
    в устах трудового народа,
    да большим таким хороводом
    ходят слухи чи сплетни,
    мол, к церковной обедне
    народ выучит «Азы и Веди»
    и сразу в космос поедет
    на телеге дядьки Егора —
    бегом от такого позора!

     

    Прощение прощательное


    Ерунда не ерунда,
    а во все стороны пошла
    голова да попа!

    Тролль мой будет хлопать
    грустными глазами:
    «Прикольно с тобой, Ванна!»

    Ой была я не была
    Инной Вановной,
    но куда-то вдаль ушла,
    в небыль канула.

    Провожай не провожай,
    уже смеркается.
    Обнимай не обнимай,
    вам всё прощается.

    myblog 179 дн. назад
  • Инна Фидянина Зубкова создал(а) стихи в дневнике Век-другой назад ...

    Птичка-невеличка



    Каторга-жиличка.

    «Птичка-невеличка»

    прибежит к бараку.

    Мужики до драки!

     

    — Кому же ты досталась?

    «Со всеми переспалась!»

    — От кого родила?

    «От лысого детину,

    детинку от рябого

    и деточку попову.»

    — И что же там под рясой?

    «Всё что есть, то наше!»

     

    — А где же твои дети?

    «Один зарыт в кювете,

    второй схоронен в море,

    а с третьим одно горе:

    лежит и не вздыхает,

    тоже помирает.»

     

    * * *

    Птичка-невеличка,

    малая синичка

    прилет и скажет:

    «Кто с Мариной ляжет,

    тому на небе честно

    откусит бог то место!»

     

    Не спи, Марина, не рожай,

    на кладбище не провожай!

    Царь далеко,

    бог высоко,

    мать на облаках,

    а отец в своих штанах

    кабы сидел тихо,

    то не родил бы лихо!




    Сахалин — каторга



    Смерть, холод, голод, цинга —

    не моя это сторона.

     

    А на моей сторонушке

    льётся, льётся кровушка

    не за батюшку царя.

    Эх, мать-революция!

     

    А тут хоронят:

    никто слезы не обронит.

    Кровь студёная, как лёд,

    народ к могилушкам нейдёт.

     

    Как помру, закопают

    и родня не узнает.

     

    Даже Клавка-воровка

    не уронит головку:

    мужиков ей хватает,

    не такой уж завидный я парень.

     

    Эх, Александровск-Сахалинский,

    ты как берег румынский

    для жены и сына.

    Вот так и уйду безвинный.

     

    * * *

    — И тут кружок собирают! —

    привезли мужика из рая,

    с материка, значит,

    вон он тужуркой новой маячит.

     

    — А нас то скоро отсюда?

    «И не мечтай, забудут!»

     

    Забытьём позабыто племя,

    думать о нём не время,

    думать о нём не резон,

    в революцию мир влюблён!

     

    И миру никак не спится:

    лица мелькают, лица

    и сгорают дотла!

    Кому ж ты тут, челядь, нужна?

     

    Разойдутся каторжане печально

    по баракам, по лавкам спальным,

    накроют мослы сюртуком:

    — Вспомнят о нас ... потом.

     

    *

    Пока солнце одаривает светом,

    смейтесь беззубой улыбкой, за это

    о вас не напишут романов,

    ведь каторга — неприкрытая рана.




    Терпение и мечта



    Я не терпел ни божьего уклада

    ни наглости воров,

    ни хамства, ни отсутствия зарплаты

    и ни священников. Ну что ж.

     

    Я не терпел, как многие другие,

    когда шериф плюёт тебе на грудь:

    я мог и от шерифа в степи двинуть,

    уж там за мною точно не придут.

     

    Я не терпел и женщин-проституток

    и их притворный смех,

    я не терпел разгульных пошлых шуток.

    Я не терпел почти что всех!

     

    Я мог уйти не оглянувшись

    и на «прощайте» промолчать,

    я мог, когда хотел, вернуться

    и даже «здрасьте» не сказать.

     

    Я почти бог, и я свободен,

    я точно знаю как дышать,

    когда в твой мир никто не входит.

    И буду дальше так шагать.

     

    * * *

    Но однажды пришла какая-то сила

    и меня под себя подвалила:

    я должен был сдать оружие,

    помыться, побриться (так нужно им),

    да на завод шагать строем

    и даже с начальством не спорить.

     

    Я терпел это долго:

    может год, может два. А толку?

    Меня превратили в раба!

    Бежать? Но куда?

     

    Я всё вспоминал о рае:

    когда меня не хватали,

    и я не плевался в ответ.

    Нет больше счастья, нет!

     

    Но как-то раз

    я ушёл через лаз

    в Канаду.

    Говорил сам себе:«Так надо!»

     

    Дошёл до самого севера,

    поселился у берега

    небольшого залива.

    Сижу с удочкой, ожидая прилива,

    на спине ружьё-карабин.

     

    Я на воле, и я один,

    жду, когда шторм пригонит терпение,

    которое скажет: «Без сопротивления,

    парень, мы тебя снова достали!»




    Индейская девушка

     

     

    Брось свои пистолеты!

    От твоих арбалетов

    умирает последний медведь,

    ступивший на эту твердь

    на два миллиона лет раньше, чем ты.

     

    Хохочешь? Ну хохочи.

    Пистолеты всегда неправы.

    А тебе до человеческих правил

    не даст дожить новоземелец:

    смотри, от его пуль умирает индеец,

    тело которого не индевеет,

    а устремляется ввысь...

     

    Ты за него держись!

    И его кровь в тебя перельется.

    Видишь, как он смеется,

    размахивая арбалетом

    в 2025 лето.

    Зачем он делает это?

     

    А ты

    пистолет свой держи

    покрепче,

    с ним тебе будет легче,

    с ним тебе будет надёжней!

     

    Медведь свои кости сложит

    и даст тебе силу.

    Ведь нету тебя красивей

    в этом мире не вечном.

    Лишь твоя душа, человечек!




    Выбор — Темза



    Выбор: «Всем иль никому?»

    — Я бы богу одному!

    «Бог на небе далеко.»

    — Тело потное липко.

     

    У дочки проститутки

    выбор не до шутки:

    «В монахини или как мать?

    Платок иль моду догонять

    в кружевах, в таверне?»

     

    — Но трапеза скупая в келье! —

    душой чиста, чело в грехе. —

    Вот Темза-мать, спрошу на дне.

     

    * * *

    В темных водах Темзы поймали мертвяка:

    девчонка молодая, золота серьга,

    одета в белый саван, ноги в кружевах.

    И бог по ней не плакал:

    нет слёз на детский прах.




    Говорила мне берёзонька




    — Берёзонька моя милая,

    берёзонька красивая,

    расскажи, берёзонька,

    девочке работящей,

    поведай, берёзонька,

    девушке не гулящей

    всю судьбу-судьбинушку,

    где встречу половинушку:

    толь на берережку у реченьки,

    то ли дома у печеньки,

    а может, в лесу,

    иль на пашню-полосу

    как выйду,

    так и милого завиду?

     

    Зашептала берёзонька,

    склонившись низёхонько:

    «Милая ты моя, Маша,

    нет девицы краше,

    нет тебя умнее,

    подрастай скорее!

    А как вырастешь большая,

    то стоя у самого края

    берега крутого,

    паренька увидишь молодого,

    в лодочке, плывущей по реченьке,

    то не слушай его ты реченьки

    и замуж за него не ходи,

    потому как у тебя впереди

    десять дочек,

    десять сыночков,

    во дворе скотина

    и дел половину

    не переделаешь за день.

    На кой ляд тебе это надо?»

     

    Вздохнула Маша радивая,

    сказала: «Спасибо, родимая!» —

    и побежала расти-подрастать,

    на бережку крутом поджидать

    в лодочке паренька молодого.

    Не страшно ей дело людское!




    Уход в сибирь



    Мужики и бабы,

    очень сильно надо:

    «Говорят, в сибири

    всех царей убили,

    без царей в сибири

    хорошо зажили.»

     

    — Мужики и бабы,

    какого чёрта надо?

     

    «Надо, ой как надо!

    От барского уклада

    болит у нас головушка,

    и мёртвая коровушка

    не доена, а съедена

    боярскими медведями.»

     

    — Мужики и бабы

    лежали б на полатях,

    сидели и смотрели,

    как хлеба поспели.

     

    Но не сидится мужикам,

    не лежится бабам:

    дали наши дёру

    до самого бору,

    до чащи, до леса!

     

    Есть к жизни интереса:

    «Избу срубим, будем жить,

    на охотушку ходить.

    Мост построим у реки,

    чтобы наши рыбаки

    наловили на уху

    небывалую плотву!

     

    А в корзинке у нас

    петух с курицей — раз,

    утки две и два гусёнка —

    это три! А ты, девчонка,

    шибко к нам не приставай.

    Твой дед с сибири? Внук наш, знай.»




    Души горбатые, дети



    Пошла я в тине болотной топиться:

    зачем мне знать ваши лица,

    которые лишь хохочут

    надо мной и моею дочей!

     

    Вот ты, болото, не знаешь,

    что родила я в сарае,

    одна родила, без мужа.

    Теперь с нами никто не дружит.

     

    А болото мне отвечало:

    «И куда ж ты полезла такая?

    Дитя на старую мать останется,

    а та ведь скоро представится.

    Ты душу в воде не утопишь,

    она будет летать и хлопать

    крылами своими горбатыми

    над маленькой дочкой и хатою.

    Вот в чьи руки дитё попадёт

    или так, само отойдёт?»

     

    А я болото не слушала,

    себя жалела, и в уши мне

    водяной шептал: «Утопись,

    жизнь постыла, за свет не держись,

    видишь, тьма кругом и прохлада,

    не ходи до дома, не надо!»

     

    Я сидела в болоте зыбком

    с отупевшей душой, и хлипко

    хлюпали лягушата.

     

    Вдруг душа моя виновато

    сама покинула тело,

    над хатой родной полетела,

    крылами чуть ли ни топая.

    Дверь в ожидании хлопала.

     

    — Мама! — дочка кричала.

    Старая бабка вздыхала.

    И не было зла на свете,

    лишь души горбатые ... дети.




    Мой дом — моя семья



    Нашу семью за версту видно!

    Домище у нас завидный

    строится всей роднёй.

    А комнат то, комнат в нём:

    кухня, две спальни и зала.

     

    Чего ещё не хватало?

    Живи и рожай детей

    да работай быстрей!

     

    Ведь у нас на Руси как ведётся:

    кто не спит, у того скотина пасётся,

    кто на печке зад свой не греет,

    у того Маши растут и Андреи.

     

    Вот вы на меня поглядите:

    плечи, морда ... боритесь,

    ни за что не завалите!

    Потому как не грею завалинку,

    а бревно на плечо и вперёд!

     

    Глянь, как дом мой встаёт,

    стены на солнце играют.

    Аж до слёз пробирает!

    От зависти плачут лентяи.

     

    А я скоро стану батяней

    (жинка сидит, еле дышит):

    «Не рожай, пока дом не вышел,

    яко с картины лубочной.

    Ну ладно, рожай, мой клубочек!»

     

    Детей нам красивых надо,

    таких плечистых, как папа,

    таких же шустрых, как мать,

    и спесь, которую не отнять!

     

    С такими думками и домище достроен.

    А фамилия наша — Егоровы.

    Кому не нравится, мимо ходите

    да глядите,

    счастье наше не сглазьте!

    Добрым людям мы говорим «зрасьте»

    и кланяемся низко.

     

    * * *

    Но тем временем близко, близко

    подходила к дому их революция.

    Ну что ж, Егоровы, теперь сбудется

    «счастье» трудового народа.

    А вас раскулачат «уродов»!




    Щи варила стрелецкие



    Говорила, говорила.

    Говорилку не зашить!

    Говорила, что любила

    щи стрелецкие варить.

     

    Щи варила стрелецкие,

    речи вела повелецкие:

    велела, повелевала,

    чтобы каша в печи поспевала,

    чтобы рос в огороде горох,

    чтобы царь наш батька усох!

     

    Палка была на скалку,

    палка была на галку,

    палка была на пса,

    а на нашего короля

    ни палки нет, ни оружия.

     

    Щи варю безоружная

    да капусту квашу,

    хвалю Рассею нашу

    и мужа жду безвестного,

    всем (никому) неизвестного,

    самого отважного

    с жизнью не налаженной.

     

    А речи веду повелецкие,

    щи варю стрелецкие

    и муженька жду расстрельного

    всё сказавшего, пустомельного.

     

    Умирай, дурак, на своей каторге.

    А обидушка к твоим отцу, матушке

    на шею кинется да повесится.

     

    Я щи варю, во мне бесится

    на тебя, башка дурья, злобушка:

    и века пройдут, а власть в зазнобушках

    у бога хаживать будет,

    а ты жил иль нет — скоро забудут.




    Видно вам нас, не видно



    Речник, печник и старые мотивы.

    Боже, как некрасиво

    песню пел прохожий семьянин.

    Мы в тылу, а он один.

     

    Завидно, завидно, обидно:

    мы сидим, а он поёт.

    Господи, как он идёт!

    Он идёт — не падает,

    а мы падалки.

    Вот надо нам!

     

    Подбери, Маруся

    свою губу, не дуйся.

    Раз взяла револьвер,

    говори, что всем пример

    myblog 181 дн. назад


  • Медная гора — не ходи туда


    Хозяйка Медной горы —
    на неё не смотри!
    Не смотри на неё никогда,
    у неё тяжёл взгляд, глаза.
    До хозяйки на Медной горе
    не ходи ты даже во сне!

    Нет сна у мастера Тараса,
    он цветок резцуя красный,
    наслушавшись сказок от бабки,
    путь кладя в уме стократный,
    думу за думой куёт:
    «Её замуж чёрт что ли берёт?»

    Чёрт не чёрт, а так, мужик
    дров набрал и в гору проник.
    Глухо в пещере и тихо:
    «Выходи на бой, чёртово лихо!»

    Не вышло лихо,
    а возникла дева-краса,
    ай да дева краса —
    шит крестом пояса.
    И сама себя предлагает:
    — Возьмёшь меня замуж?

    «Да шут тебя знает!»

    — А не возьмёшь, пойду за Тараса,
    я для него прекрасна!

    Мужик не чёрт, но дёрнул чёрт,
    и Ивашка говорит:
    «Ай, пущай сердце болит
    у какого-то там Тараса.
    Ты и мне, вроде, прекрасна!»

    Повела девица его вглубь пещеры,
    засадила за рукоделие:
    — Делай (говорит) бел-горюч камень!

    Вздохнул и сел за работу Ваня.

    А дева обернулась птицей.
    Летит, с пути б не сбиться!
    Прилетела и села на ставни Тараса,
    стала девушкой: — Здравствуй, мастер!

    Тарас свой цветок протянул девице.
    Она берёт и огнём палится!
    Сгорела хозяйка Медной горы дотла.
    Тарас понял одно — случилась беда.

    И рассыпалась гора та лесная,
    раздавила Ивана злая.
    А бел-горюч камень,
    который вырезал Ваня,
    лежал, лежал и покатился,
    да к Ильмень-реке подкатился,
    встал, застыл в её водах навечно.

    Ой и плачет с той поры речка,
    речка плачет, журчит и бурчит:
    «От камня мой бок болит!»

    * * *
    Вот прошло сто лет, сто веков.
    Тарас умер давно.
    Ходил у Ильмень-берегов
    богатырь былинный,
    взял он камень и сдвинул.

    И что же тут началось!
    Явилась девица вновь,
    хозяйка Медной горы:
    — Богатырь, меня в жёны бери!

    *
    Говорят, что с той поры
    перевелись богатыри.
    Одни гусельники остались,
    да те нам сто лет не встречались.

     


    Расскажу, как живу я в лесу

     

    Расскажи, как живётся тебе в лесу?

    — По верёвочной лесенке тихо иду,
    иду я так тихо,
    что кружащее лихо
    меня охраняет от зла.
    Так шла я и шла,
    пока не пришла к избушке,
    а в избушке старушка
    печь топит
    и загадочно смотрит:
    «Суждено тебе, дочь, влюбиться
    в двух мужчин сразу и злится
    они поначалу будут,
    а потом обиды забудут.»

    — А дальше то что, родная?
    «Дальше судьба плохая
    у одного из них.
    Вот второй то тебе и жених!» —
    а сама улыбается,
    ей старухе не мается,
    ей старухе не горбится.

    Я стою, мне коробится:
    — Как же так? «Так бывает,
    в общем, не повстречает
    твоё сердце первого с судьбой нехорошею,
    зато со вторым всё сложится,
    всё сложится, всё получится,
    к старости вы подружитесь.»

    — А до старости жить я с кем буду?
    Махнула старушка рукой: «Забудешь
    с кем маялась,
    о чём печалилась,
    всё, всё забудешь,
    как старой будешь.
    А как жених тебя старый обнимет,
    так лихо твоё и сгинет!»

    * * *
    Я по верёвочной лесенке тихо пошла,
    в родной лес с печалью пришла.
    С лихом я долго дружила,
    слова бабушки той забыла,
    а как влюбилась в двух разом,
    так и вспомнила сразу.

    А лет мне было немало,
    я была уже мама
    и лучшая кому-то подруга.
    По кругу я шла, по кругу…

     

    Я водолей

     

    Ах, была бы Водолеем!
    Ходила б я с ковшичком,
    ходила с кувшинчиком,
    поливала б водой
    весь мир молодой,
    весь мир молодой неустоявшийся,
    зыбкий мир, не утрясшийся.

    После войн земля не отдохнувшая
    прорастала бы травой, прикорнувшая,
    травой прорастала,
    цветами расцветала,
    сама себе радовалась.

    Поливала б я водой и рыдала:
    вы простите меня реки Ямала,
    за то что я озорую,
    водицу с колодца ворую:
    краду кувшин за кувшином
    и лью на землю. Рисует
    картину весёлый художник —
    самый промозглый дождик.

    На этой картине я
    хороша, как май, как весна —
    красивая, молодая
    и очень, очень большая:
    большая, как мир, как природа,
    как солнечная погода,
    как ветер буйный и смелый!

    Рисуй, художник умелый,
    а я приползу к ручью,
    сяду, вставать не хочу.
    Вода прекрасна! Любуюсь.
    Почему я ни с кем не целуюсь?

    Журчи ручей, воду лей.
    Как жаль, что я не Водолей!

     

    Лесная царевна

    Плакала царевна
    горькими слезами,
    думала всю жизнь ей
    тёмными лесами
    жить-поживать
    да добро не наживать:
    со зверьём лесным целоваться,
    с медведями злыми обниматься
    во терему высоком
    на севере глубоком.

    Ты пожди, царевна, подожди,
    до тебя доходят дожди,
    тебя сладко греют снега.
    О тебе стих слагаю и я.

    Приедет к тебе разлюбезный,
    полем прискачет и лесом,
    в терем высокий войдёт
    и с собой далеко увезёт.

    Привезёт в родную деревню,
    познакомит с бабами, с селью;
    в работу впряжёт, пойдёшь:
    пашня, посев и рожь!

    Чего же ты плачешь, дивчина:
    жизнь на миру — кручина?
    А в лесу одиноко, но праздно.
    Тогда плюнь и устраивай праздник:

    Белки, лисицы и волки,
    подбегайте все к нашей ёлке
    и выстраивайтесь в хоровод,
    ведь в лесу только жизнь и живёт!

     

    Я птица вешняя


    Я птица гордая, я птица вешняя,
    смелая я птица, нездешняя;
    летала, летала, летала,
    а налетавшись, устала,
    присела и причитаю:
    «Крылышки болят, не летаю,
    и головушка болит.»

    Слышу я, как говорит
    тетерев тетеревихе:
    «Птица вешняя купчиха
    налетела на наш лес,
    надо подлую известь!
    Лети-ка ты за вороном,
    и я в четыре стороны
    за птицами синицами,
    пущай её позаклюют,
    ишь, размахалась крылом тут!»

    Я птица гордая, птица вешняя
    не боюсь ни воронья,
    ни синицы, воробья.
    Поднялась я на крыло
    и врагам лесным назло
    улетела в другой лес.
    Пусть самих себя известь
    собирается братва!
    Труля-ля, что ли, труля-ля.

     


    Девушка, живущая в лесу

     

    Какая ты, девушка, живущая в лесу?

    Я недолго свой крест несу,
    а хожу всё травами, травами,
    росами, бликами, покрывалами
    из цветов и веток.
    Звериных деток
    вылечиваю
    сказками да предтечами.
    От людей хоронюсь,
    их злой воли боюсь,
    они лесных красавиц не любят,
    как найдут, так сразу погубят:
    понесут на дыбу.
    Видно вам, не видно?

    * * *
    Ах и дыбы да дыбы`
    стоят на матушке Руси!
    На них девки шальные
    да скатерти расписные
    на столах расстелены:
    пьют, поминают неделями.
    Вы на это смотрели ли?

    Вот дыба триста девятая:
    на ней старая мать горбатая.
    А это дыба пятьсот десятая,
    на ней ведьма проклятая,
    а ведьме шестнадцать лет.
    Она нимфа лесная иль нет?

    * * *
    Хоронилась в лесу я, ховалась,
    в руки стрельцам не давалась,
    не досталась и дядьке пьяному,
    и даже царю буяному.
    Травами ходила, травами
    росами, бликами, покрывалами
    из цветов и веток.
    Крест свой держу я крепко!

    Ой, не подведи меня распятие,
    да не навлеки на мя проклятие,
    ой не надо мне молодой на дыбе болтаться!
    Не хочу, чтоб народ смеялся
    надо мной поминальным весельем.
    Вот, брожу одна тихой тенью.

     

    Я на лисицу ходила


    Я руками голыми на лисицу ходила
    да сама себе говорила:
    «Как поймаю рыжую, будет шуба,
    хорошая будет шуба.» Под дубом
    я лисицу руками поймала
    и плутовке строго сказала:
    — Пойдёшь ко мне жить подруга,
    не нужна мне рыжая шуба,
    есть у меня дублёнка.
    Кушать хочешь, сестрёнка?

    А лисица хотела к лисятам.
    Я выпустила виновато
    лису лесную на волю,
    а сама побрела лесом, полем:
    «Опять одной жить придётся.
    Ну ничего, срастётся.»

     

    Я ходила дорогами нехожеными

     

    Напишу я тебе письмо:
    как живу, какое бытьё…
    Напишу, напишу, написала б
    кабы сердце моё не страдало,
    если б сердце не рвалось наружу!

    Напишу, покой уж твой нарушу:
    «Я хожу дорогами нехожеными,
    говорю стихами несложными,
    кричу — никто и не слушает,
    а молва слова все перепутает,
    запутает молва мои речи,
    перевернёт родное наречие.
    И какая б ни шла я по свету,
    недруг скажет: её хуже нету!»

    Но раз я такая незримая,
    нелюбимая, неуловимая,
    проникну я к недругу в душу
    и вырву её наружу.

    А снаружи его души,
    кричи не кричи, ни души:
    все подевались куда-то,
    лишь ходит чудо патлатое,
    вперевалку ходит и шепчет:
    «Пиши, никто ж не перечит!»

    Напишу, напишу, написала б,
    только песня в горле застряла:
    как ходила я дорогами нехожеными,
    говорила стихами несложными,
    а писем совсем не писала,
    ведь кому их писать — не знала.

     

    Жить мне осталось недолго

     

    Кто сказал,
    что жить мне осталось недолго?
    Ведь между рекой Енисеем и Волгой
    океан твоей и моей мечты!
    Я сегодня не там, где ты.
    И завтра с тобой не буду.

    Знаю одно, не забуду
    вдаль уходящее небо
    и то, как со мною ты не был.
    Хоть и не было ничего в нашей жизни,
    необычайным сюрпризом
    улетает вдаль одиночество.

    Какое, мой милый, отчество
    у тебя в этом веке было?
    Я за давностью лет забыла.

    И кто сказал,
    что жить мне осталось недолго?
    Помню, не было Енисея и Волги…

     

    Феи нас не любят

    Феи людей не любят,
    они из лесов не выходят;
    феи мечтают, чтоб люди
    вовсе исчезли куда-то.

    Феи не злые, как люди,
    феи мечтают о чуде:
    о сказочной милой планете,
    нам на ней нет даже места.

    Милые, милые феи,
    я б с радостью улетела,
    улетела б с вами куда-то,
    но крылья в углу пылятся,
    приладить к плечам не могу их.

    Маленький, маленький мальчик
    прикрепить их ко мне пытался,
    да ушёл вчера почему-то,
    я его не проводила.

    Не любят феи людей,
    да и я почти разучилась.
    Откройте двери дверей!
    Отмучилась, отучилась.

     

    Весёлые с печалями войны

     

    Не было печали на свете.
    Но откуда ни возьмись, налетели,
    налетели, размахались крылами
    большие такие Печали:
    одна с головою медузы,
    другая жирная с пузом,
    третья, как смерть, вся белая.

    Какая ж я девочка смелая 
    оказывается,
    я с ножом на них, 
    пусть не показываются!

    И все б хорошо, да беда —
    всё летят Печали сюда,
    присядут вот так у окошка:
    «Лежишь невесёлая крошка?»

    — Кыш! — не улетают Печали.
    Ну вот, начинай сначала:
    — Что вам от меня надо?

    «Жить в печали — отрада!» —
    хохочет самая страшная,
    как из кошмара ужасная.

    Как же от них отделаться?
    Выход один: дело делается,
    дело делается, вот и не скучно,
    стих написан, уже получше,
    получше на душе, веселее.

    Глядь, я ещё смелее,
    достаю большущую скалку
    и по Печалям бью палкой:
    — Тьфу на вас, чертовы куклы,
    летите из моей кухни
    совсем на другого героя,
    который всегда весёлый!

    Улетели Печали,
    а я пью чай и скучаю.
    Вот допью чай и вспомню
    свои весёлые с Печалями войны!

     

    Сказочное болото

     

    Сказочное, сказочное болото
    всё время тянет кого-то,
    тянет кого-то и ноет:
    «Я свои недра открою,
    открою их и захлопну,
    и не будет никаких воплей,
    лишь сон удивительно сладкий.
    Зачем тебе, дочка, быть мамкой?
    Ты устала, устала, устала;
    жизнь ушла, ты её проспала,
    пропала, пропала, пропала,
    упала, упала, упала
    и выхода нет никакого.
    На воле? Там одно горе:
    грешники, воры, убийцы
    и их лица, лица и лица.
    Лики эти недобрые,
    не наши лики, голодные,
    лики исполненные печали.
    Они, девчушечка, не встречали
    твоей безвыходной нищеты!
    Ты иди в моё жерло, иди…
    И воды, воды, воды
    смоют непогоду,
    смоют горькие слезы
    у девочки Розы.»

    — Не бывают воды весёлыми,
    видела я их истории
    с похоронными душами.
    Ты болото, не ной, я не слушаю!
    Не стой, болото, на пути,
    расступись да дай пройти!
    Я вчера родилась впервые:
    мои стихи вдруг поплыли
    и доплыли до человечка.

    «А как его имя?» — Вечность.

    *
    Сказочное, сказочное болото
    всё время тянет кого-то,
    а как затянет к себе, так смеётся.
    Не ной, девка, баба русская не сдаётся!

     

    Я просто в лесу жила

     

    Я себе не казалась нудной,
    я просто в лесу жила.
    И чудилось мне, как будто,
    вся жизнь — это сказка сна.

    Нет леса, нет неба, нет луга,
    нет вообще ничего,
    лишь спокойная мягкая скука,
    сладкий сон, вот и всё.

    Сон. Как хочу проснуться,
    чтобы чуть-чуть пожить.
    Я себе не казалась нудной,
    но как умереть? Чтоб быть!

     

    Лесные нимфы

     

    Лесные нимфы — будущие звёзды,
    ходят они осторожно
    берегами левыми, левыми
    по рекам, горстями целыми
    блики с воды собирают.

    Лесные нимфы ныряют
    в потоки горные, быстрые
    и шалаши себе выстроят
    из лопуха да веток.

    На деревах пометок
    нимф лесных вы не встречали?

    А деревья вершины склоняли,
    когда зарубки на них рубили
    добрые нимфы лесные
    и дерева не ныли!

    А после
    нимфы шагают по звёздам
    и делают невозможное —
    поджигают звёзды руками!

    Звёзд падающих вы не видали?
    Когда те с их рук выскользали
    и к земле подлетая, не ныли!

    А нимфы себе говорили:
    «Сейчас загадаем желание
    и сами звёздами станем.»

    Ведь нимфы лесные —
    звёзды будущие. Непростые
    сказки я вам рассказываю
    и по долгам не спрашиваю.

    Не хотите любить, не любите,
    есть желанье глупить, так глупите.
    Только в нимф лесных не стреляйте,
    они звёзды будущие, это знайте!

     

    Такая обычная фея

     

    Она не была принцессой
    и не была королевой,
    она обычная фея,
    в таких обычно не верят
    не потому что не любят
    или любить не умеют,
    а просто с детством расстались
    очень давно, наверно.

    А этой обычной феи
    до людей нет и дела,
    она пляшет в лесу волшебном,
    она самая, самая смелая!

    Если лесные звери
    вдруг зарычат, заколдует:
    усмирит так легко и просто,
    просто подует, подует.

    И вот полетела дальше,
    туда, где солнечный мальчик
    свил из лучей паутину:
    для неё качели-качалку.

    А потом волшебною палкой
    взмахнул и построил домик
    для двоих друг в друга влюблённых:
    для себя и обычной феи
    маленькой, в какую не верят
    взрослые, умные люди.

    И фея верить не будет
    в людей, она их не видит,
    потому то её не обидит
    ни один человек на свете!
    Не верят в вас феи, дети.

     


    Её награда — принц на белом коне


    Она никого не боялась,
    она скрывалась от всех,
    и поэтому не зазналась,
    когда пришёл к ней успех.

    Успеху она была рада,
    она была рада «звезде».
    Где-то там ждала и награда —
    принц на белом коне.

    Страшный принц, даже жалкий —
    ну уже какой есть. Падкий
    «свет» или не падкий,
    главное, что в руках он весь!

    Недалёкие жили люди,
    но от неё далеко.
    Быть ей с ними? Не будет.
    И это, и то — нелегко.

    Она никого не боялась,
    она боялась всего.
    Но кому бы она ни досталась,
    с ней тому будет легко!

     


    Как живётся тебе с кошкой

     

    Скажи, как живётся вам с кошкой?


    Хорошо, понемножку,
    спокойно.
    Покойно в лесу и вольно,
    вольно не от того что долы,
    а потому что горе
    нас стороной обходит.

    К хатке лишь зверь подходит,
    зверь дикий из чащи
    всё чаще и чаще.
    И от него спасает
    лишь кот, который моргает
    уж очень зловеще
    и зверю кощея мерещит!

    А когда опускается ночь,
    кот байки поведать не прочь.
    Я слушаю и засыпаю,
    а заснув, улетаю
    и лечу далеко, далеко,
    туда где жить нелегко,
    прямо в город большой Москву.

    Смотрю на людей, молчу
    и хочется мне обратно
    в лес, к коту своему и хатке:
    туда где тепло и спокойно,
    где деревья да воздух вольный,
    где жизнь размерена и циклична —
    зациклена на мне лично
    и немножко на моей кошке.

    Это понять не сложно.

    Колыбельная безумной Гретхен


    Спи, сынок, укрою снежным пледом я тебя,
    мама спрячет — мама у тебя одна.
    Звёзды освещают норку из ветвей,
    Медведь, волк, лиса уберегут от злых людей.

    Баю-баюшки, усни на снегу,
    баю-баюшки, я принесу тебе еду:
    шишек еловых, орехов медовых
    и шубку тёплу от ветров.
    Спи, нет у нас с тобой грехов.

    Спи, сынок, ты тихо, тихо на снегу,
    Как вернусь, я тебе снега принесу,
    и весёлую, весёлую пургу!
    Спи, сынок, от злых людей уберегу.

    Баю-баюшки, усни на снегу,
    баю-баюшки, я принесу тебе еду:
    шишек еловых, орехов медовых
    и шубку, шубу от ветров.

    Нет у матушки твоей грехов.
    Моя крошка, не твоя это беда,
    что весь мир давно сошёл с ума,
    лишь медведи чёрные в бору
    роют себе зимнюю нору.

    Баю-баюшки, усни на снегу,
    баю-баюшки, я принесу тебе еду:
    шишек еловых, орехов медовых
    и шубку тёплую от ветра.
    Спи, нету в Гретхен греха!

    myblog 184 дн. назад
  • Инна Фидянина Зубкова создал(а) стихи в дневнике Война 41-45...

    Наши мёртвые нашим детям


    Это горе было наше.
    И его не приукрасит
    этот пушечный снаряд
    летящий в ряд подряд, подряд!


    Красиво сложим на пригорке
    от нарядов все осколки —
    это наши души. Плачем.

    Нет, не можем мы иначе,
    отвечаем на обстрелы
    (наши губы онемели),
    отвечаем градом в гадов.

    Ширятся, растут отряды
    в наши славные войска!
    Вот и всё. Война ушла.

    Хорошо ль судьбе иль плохо,
    подрастай, мой милый кроха,
    свою землю береги
    и беги, беги, беги
    к тому страшному пригорку.

    Где снарядов те осколки
    нашими кричат сердцами:
    «Чёрной силы нет уж с нами,
    чёрна сила вся ушла
    на другие города!»

    Теперь там пригорков куча.
    Ты учебник свой не мучай,
    а следи, чтоб тёмна рать
    опять не вышла воевать.

    * * *
    Вздохнула кроха, не спеша
    зубрить учебник свой пошла,
    но смутно стало на душе:
    «Как будто я на той войне.»

     

    9 Мая


    На печальку накладывалась печалька.
    Та война, эта. Да, жалко
    не себя, а уже сыночков,
    дочек, внуков. И колобочком
    покатилось эхо расстрелов!

    А ты, старая, что пригрелась?
    — Не дадим забыть наши лики! —
    блики фашистские, блики
    и порохом пахнущие города.

    9 Мая всегда,
    9 Мая навечно!
    Плакала б ты, человечек,
    как-нибудь не так горько.

    Вырастает от слез твоих болька
    у маленьких внуков-внучат,
    те знать ничего не хотят.

    Они пока не успели, 
    как вы, сосчитать потери,
    они смотрят на нас с укором,
    с укором, который
    рвёт у ангелов души!

    9 Мая снаружи,
    9 Мая внутри.
    Иди, бабка, в дом и жди.

     

    Ангелы войны


    Ангел с белыми крылами 
    говорил, что небо плачет.
    Небо, оно просто небо, 
    ничего оно не значит.

    Ангел с красными крылами, 
    разрывая злую силу,
    говорил, что нет уж с нами 
    тех, кого давно убил он.

    Ангел с чёрными крылами
    улетел уже далёко;
    что ему тут не жилось:
    хорошо, тепло, глубоко.

    Так цвета перечисляя
    крыльев ангелов мохнатых,
    я сидела у порога
    полудохлой своей хаты.

    Кошка мордочку лизала,
    капала вода из крана,
    я с работы не встречала
    мужа милого Ивана.

    Говорят, Ивашка мёртвый
    далеко по небу ходит;
    я ему рукой махала,
    он ко мне во сне приходит.

    Сядет тихо у кровати
    и расскажет, как несмело
    я его поцеловала
    в тот наш вечер самый первый.

    Вспоминает, вспоминает,
    а потом крыла наденет
    и исчезнет — улетает,
    зная, что жена поверит 
    в кучу подвигов громадных,
    там на небе совершённых,
    и в злых демонов мордатых,
    ангелами убиенных.

    Ангел белый, Ангел красный,
    Ангел чёрный и цветной.
    «Ваши подвиги прекрасны!» —
    шепчет скрипом дом чумной.

    Я сидела у порога,
    обрывая с клумб цветы
    и считала виноватых
    Ангелов своей беды.

    Ангел белый (самый злой)
    не был никогда со мной.
    Ангел чёрный (бедоносец)
    жизни наши он уносит.
    Ангел красный (это войны),
    пусть он спит всегда спокойно.

    Нервно капала вода,
    кошка пила из ведра,
    я письмо пишу Ивану:
    «Никогда не будешь пьяным,
    никогда не будешь злым,
    потому что молодым
    я запомнила тебя.


    Всё. Прощай.» И я пошла
    на войну, как на работу,
    красной Армии в пехоту.

    * * *
    А сегодня я мертва;
    мама, ты прости меня.
    Ангел белый, Ангел красный,
    Ангел чёрный и цветной.
    Ангел самый, самый страстный
    молча ходит вслед за мной...

     

    Чем болели деды


    Маленькие войны — 
    маленькие беды.
    И никому не расскажешь 
    чем болели деды.

    Деды болели горем,
    деды болели разлукой
    и самою плохою
    (поиском бога) мукой.

    Дедам на печи не сиделось,
    им в бой какой-то рвалось!

    Хотелось им, ни хотелось,
    но «оно» не сбылось.

    Помечтали и будя, 
    чёрт пришёл за тобой,
    а на памяти хлипкой 
    конь, жена, дом с трубой.

    На пороге застыла
    в глушь зовуща Аука:
    «Если б мы не болели, 
    погубила б нас скука.»

    Никому не расскажешь
    все свои ты боляки,
    потому что не помнишь
    вашей юности драки:
    маленькие войны — 
    маленькие беды.

    Долго не забудем чем болели деды:
    самогоном, простудой, любовью,
    полем колхозным и кровью
    первых драк неуёмных!

    «Пишешь, дед?» — Я помню!

     

    Письма из прошлого и плохие войны


    Из 41 в 45-й
    строились мы в отряды
    и погибали на месте.
    Письма писали невестам.

    «Здравствуй, моя родная.
    Я каждый день умираю
    за тебя, моя радость.
    Никто нас не сможет сглазить,
    ведь мы бойцы-невидимки.


    И от льдинки до льдинки
    проплывём ещё милю.
    Лишь бы ты не забыла
    обо мне, родная!


    Песня есть неплохая:
    пока милая помнит,
    моряк не потонет;
    корабль волной не накроет,
    если есть дом, который
    своим домом зовётся.


    Знаешь, как нам плывётся...
    А сейчас извини, курносик,
    в бой идёт твой матросик.»

    Письма летели, письма.
    В прошлом они повисли,
    ведь войн таких больных
    не будет больше, а войны
    будут уже другие —
    совсем плохие.

     

    Солдаты уплывают куда-то


    Какие смешные солдаты —
    уплывают куда-то,
    а уплывая куда-то,
    сжигают свои мандаты
    и раны лечат водою,
    водою не ключевою:
    водою с красною краской,
    она была бы прекрасной,
    да липкая почему-то.

    Подплывали солдаты к тучам
    и наверх уходили.
    Мы им цветы носили,
    мы о них забывали,
    к майским праздникам вспоминали.

    Но солдатам смешным нет дела
    до подвигов своих, они белым,
    белым светом замажут раны
    и если умрут, то не с нами.

     

    Солдаты идут и считают


    Солдаты идут, шагают.
    Солдаты спят, почти не моргают,
    на ресницах иней застыл.
    — Сколько ты немцев убил?

    Солдат идёт и считает:
    «У дерева фриц, фриц в канаве...» 
    И от крови не больно сердцу,
    на сердце дубовая дверца,
    а на дверце замок железный
    да камень тяжеловесный.

    Вот так бывает не больно
    воинам подневольным,
    воинам с сердцем из стали.


    Они идут, они не устали.
    Они шагали бы вечно
    в саван свой подвенечный —
    в саван из облачной пыли.

    Как жаль, что о них мы забыли,
    позабыли в игрушки играя,
    как они от пуль умирали.

    Редел тот строй бесконечный.


    Снег падал на плечи
    всем кто в строю остался.
    Ресницы в инее, 
    шагает солдат — не сдался!

     

    Память предков — Победа


    У Победы нет начала,
    у Победы нет конца,
    а много её или мало,
    хочешь не хочешь, пришла.

    Пришла, собирай букеты,
    к могилкам солдат тащи,
    раскладывай их красиво
    и «память предков» ищи.

    Ищи, где-нибудь да найдётся
    в залежалых скучных томах,
    в фильмах военных могучих,
    в папиных, маминых снах.

    А как найдёшь «память предков»,
    бережно береги,
    заверни её в фантик конфетный
    и у сердца храни.

    Храни, а вдруг пригодится:
    если наступит «зима»,
    память белою птицей
    не пустит на землю врага!

    Нет у Победы начала,
    нет у Победы конца.
    Даже я куда бы ни шла, встречала
    её счастьем пахнущие глаза.

     

    Не ходите, девки, вовсе никуда


    Не ходите, девки, на улицу гулять,
    шагают там солдаты, не будем им мешать.

    Шагают там солдаты великой той войны,
    маршируют строем солдаты-ты-ты — сны.
    Песни фронтовые с гордостью поют:
    «Не засел где немец? Стой, гадина, убью!»

    Прошлое катилось страшным колесом.
    — Вы куда, ребятки? «Видишь, стяг несём,
    знамя боевое, награды, ордена.»

    — Нет войны уж больше. «Э, ты не права!
    Загляни-ка, дочка, в страны и края:
    там сплошные взрывы, агитфронт, борьба!
    Запад на Россию хищником глядит,
    он кому заплатит — тот под ним лежит.»


    — Ой, всегда так было и в ваши времена!

    Не ходите, девки, вовсе никуда,
    рисуйте, вышивайте. Мимо чтоб прошла
    вся на свете гадость, продажные умы,
    пули и снаряды, солдаты-ты-ты — сны!

     

    * * *
    Собралась на фронт я: слегла, лежу, болит.
    Что-то мне на свете расхотелось жить.
    Потеряла, люди, веру я в покой.
    Зачем — сама не знаю, но хочу в тот строй!

     

    Зимних небес спасатели


    Лётчики военные испытатели —
    зимних небес спасатели,
    просто летая по кругу,
    вспоминая друзей и подругу,
    да товарищей боевых,
    каждый из них
    выполняет задание.

    «До свидания!» — сын вернётся.
    «До свидания!» — улыбнётся
    жена. А дети
    подрастут и разорвут плети.

    И очнувшись от долгих зим,
    мы над миром большим полетим,
    где не будет лётчиков испытателей —
    зимних небес спасателей.


    А просто летая по кругу,
    пилоты перевозить будут
    пассажиров по мирной Земле
    Такое приснилось мне.

    Эх, лётчики военные испытатели —
    зимних небес спасатели,
    неисчислимо по кругу
    голодную, голую вьюгу
    гоняя, как ведьму, верьте,
    что может быть, наши дети
    разорвут боевые плети.

    И очнувшись от вечных зим,
    мы над миром большим полетим!
    И куда ни глянь, везде лето:
    детвора разута, раздета —
    жарко вокруг, так жарко!
    И прошлого нам не жалко.

    Ах, какие были мечты!
    Жаль, об этом мечтали не вы,
    лётчики военные испытатели —
    зимних небес предсказатели.
    А я и голая вьюга,
    летая по кругу, по кругу...

     

    Солдаты-призраки


    Какой ценой даётся Победа?
    Нет ответа на это,
    нет и не будет ответа,
    потому что Победа
    за ценой никогда не стоит.

    И когда уже враг разбит,
    не считают потери,
    а открывают двери
    для нового счастья!

    Красьте глаза, не красьте
    слезами и собственной кровью,
    но впереди только море
    всеобщего чуда!

    Нет, мы победы считать не будем,
    не сумеем их счесть и не надо,
    вам последняя будет наградой.

    А мы уйдём в неизвестность,
    в безызвестность, безвестность.
    Вы нас не узнали?
    Мы в глаза вам смотрели и знали:
    вы нас не узнаете,
    вы нас навсегда провожаете.

    Но мы, уходя, не уходим:
    а средь вас всё бродим и бродим.
    Призраки мы или люди —
    мы это и сами забудем.

     

    Фашисты — они


    Они никогда не встанут
    под пули и на крыло,
    их небо чуть-чуть поманит
    и бросит — всем нам на зло!

    Теперь разгребай былое,
    раскладывай гниль по кускам:
    они никого не целуют
    и не улыбаются нам.

    Просто кому-то хотелось
    вернуть всё вспять, всё назад,
    так было, так есть и будет:
    за отрядом шагает отряд.

    И хоть кричи в это небо,
    плачь, да хоть выплачь глаза!
    Зло идёт, накрывает пледом.
    Слышишь его голоса?

    Голоса почти что пустые,
    мёртвые голоса,
    как пули свистят холостые.
    Я собралась да в бой пошла!

     


    Бессмертный полк


    На Бессмертные полки
    понавесили замки:
    замок «вечности»,
    замок «человечности»,
    замок «поднебесья»,
    замок «неизвестный».

    На них без слёз смотреть никак,
    потому что не пустяк
    эти бравые полки,
    им сегодня не с руки
    воевать: на рать пешком.
    По крупицам соберём
    светлу память о дедах.

    На замыленных сердцах
    понаделаем проколов.
    Будем думать: от уколов
    расхворалася душа.

    Вот я встала и пошла,
    но дойдя до перекрёстка
    развернулась и домой:
    — Где ты, дед мой?

     «Первый бой
    не осилил я, дочурка.
    Как там жинка, как печурка?»

    — Жены нет, печура сдохла:
    на ветру стояла, ссохла.
    Фотокарточка твоя
    до правнуков не дошла:
    моя хатушка сгорела,
    спасти снимки не успела.

    Вот в Бессмертных тех полках
    и не стоять тебе, дед наш,
    потому что на полки
    понавесили замки:
    замок «вечности»,
    замок «человечности»,
    замок «поднебесья»,
    а ты — неизвестный.

     


    О том, как наши лётчики с инопланетными поматерились


    (где-то на рубеже 1943 год, какой век шёл на другой планете — неведомо)

     

    В декабре что-то плохо леталось.
    Над нами пехота смеялась:
    «Ой, не падают ваши бомбы,
    на головы
    фашистских солдат!» 
    Бурча, отмахивался лётный отряд.

    Вот так с укороченным счастьем 
    мы как-то и жили.
    Лишнего? Нет, не пили
    и даже много не ели.
    Любить? Не успели.

    Мы сбитые самолёты считали,
    и махая крылами,
    лётные накручивали часы.
    — Инопланетяне, а вы?

    «Да, летаем мы на своей планете!»

    — А на Земле немцы эти.

    «У нас все проще: порочный круг,
    и от края до края слух
    о том, что зло побеждает!»

    — Неправда! Ведь мы то знаем:
    не будет войн скоро в мире,
    сдохнут фрицы и вас помирим!
    Ты, дружок, курева сверху ни скинешь,
    может и спички подкинешь?
    Что, огня нам давать боитесь?
    А знаете, небо клубится
    не от тех, кто летает,
    а от тех, которые заседают
    и подписывают акты о нападении.
    И морд таких: один-два, короче, немерено!

    «Один-два — вот те и круг порочный.
    Одного-двоих не одолеть, это точно.»

    * * *
    Улетели лётчики те и эти.
    Закончились войны, вроде бы, все на свете.
    Короче, войн ещё будет до чёрта!

    Но на землях своих мы знаем чётко:
    если кто-то где-то воюет,
    значит, над этим колдует
    один-два человека, не более!
    На все планеты одна История.

     

    Ветеран последний


    Ветеран последний 
    самый, самый вредный,
    самый, самый вредный 
    ветеран последний.


    Потому он вредный 
    ветеран последний,
    потому что бедный 
    ветеран последний.

    Ну а бедность не порок,
    приходи на наш порог,
    наложим каши солдатской 
    и песнь споем залихвацки!

    Ветеран последний 
    спасибо не скажет,
    он вредный, 
    поэтому кашу размажет
    по тарелке: 
    «Ну, девки, 
    держитесь,
    дед идёт Победитель!»

     

    Фашистов сказки


    Фашистов сказки запомнятся нам надолго.
    Заблудились в лесу — это не больно.

    Сказки фашистские в разных странах:
    «Если есть в лесу партизаны,
    то леса не будет вовсе!»

    Вот сидим и гадаем на костях:
    живы, не живы, вернутся?
    Гестапо над нами смеётся.

    И каждая, каждая мамка,
    зная, что она партизанка,
    думает: «Что будет с сыном и мною?»

    Мы сказку эту закроем
    когда сказочники все сдохнут, наверное.
    — Вы куда? «Мы в лес, мы не первые.»

     

    Катилась Победа по свету


    У Победы нет начала,
    у Победы нет конца.
    Я его не повстречала,
    как-то странно жизнь прошла.

    Катилась по свету Победа!
    А его родимого нету —
    как непривычно это.
    Катилась по свету Победа.

    У Победы нет начала,
    у Победы нет конца.
    Я его не повстречала.
    Как-то странно жизнь прошла.

     

    Не помнила я войну


    Не вспоминала я войну, забывала
    и помнить не хотела, скучала
    по дому родному.

    Вернулась, там боли
    целая каша!
    И мать чужая, не наша
    с глазами печальными.


    А перезвоны венчальные,
    как бой похоронный.
    Не вольно!

    Не помнила я войну, забывала,
    да мать на ушко мне что-то шептала...

    myblog 186 дн. назад
  • Инна Фидянина Зубкова создал(а) стихи в дневнике Инночкины сказки...

     

    Как Емеля на воздушном шаре летал

     

    Ну дык, слухайте сюды,
    рассказывать два раза не буду:
    вернулся, значит, Емеля не из-за моря-воды,
    а откуда-то там оттуда.

     

    Собрал всё село и гутарит
    очень строго да по-нерусски:
    — Видел я во Франции шар
    высокий, но и не узкий,
    очень большой, колеса поболее,
    по небу плывёт, по воле.


    И надо бы нам, содруги,
    от зависти, а не от скуки,
    такую же смастерить шарину.
    Ну, смогём головою двинуть?

     

    Закивали крестьяне дружно:
    — Смогём, коли богу то нужно!

     

    — Тогда тащите льняную тканю,
    бабы сошьют полотняну,
    какую я укажу,
    по их хранцузкому чертежу! —
    и достаёт из-за пазухи бересту
    всю исчёрканную: «Не разберу!»

     

    * * *
    Хошь не хошь, а баб засадил за работу,
    мужикам же придумал другую заботу:
    плести большую корзину,
    а сам за верёвками двинул.

     

    Девки тем временем шьют
    и песни поют,
    старухи порют да плачут,
    утки голодные крячут,
    а нам до уток какое дело?

    Треба нам, чтоб шарина взлетела!

     

    Мужики корзину плетут
    да байки про небо врут,
    коровы мычат не кормлены,
    не до них, пусть стоят хоть не доены!


    Тут дело великое, братцы:
    Емеле с неба бы не сорваться!

    Ну вот, шар вышел косой, зато наш!


    Рот раззявил последний алкаш:
    бечёвки ведь крепко натянуты,
    кострища спешно запалены
    и дымом заполняем шарину,
    Емелю сажаем в корзину
    да с богом!

     

    Шарик воздушный с порога
    в небо поднялся.
    Емельян чего-то там застеснялся,
    кричит: — Снимите меня!

     

    А народец, благословя,
    машет Емеле и плачет:
    — Вот что сила прогресса значит!

     

    * * *
    А дальше что было? Да ничего,
    разговоров ещё лет на сто,
    а потом историю эту забыли.

     

    Теперь вот вспомнили,
    и говорят, шар тот (Емелин, значит)
    до сих пор в небесах маячит
    и не хочет земле сдаваться!
    Вот такие дела на небушке, братцы.

     

    Не отдай меня, мать, куда зря помирать


    Не отдай меня, мать,
    за рубеж умирать!
    Не отдай меня, отец,
    заграницу под венец!


    Не отдай меня, родня,
    я у вас чи как одна!

    Не пущайте меня к князю —
    чужеземнейшей заразе!


    Двери позапирайте,
    никуда не пускайте!

     

    Замков навесьте,
    на каланчу залезьте
    и смотрите в поле чистое:
    не идёт ли сила нечистая
    во главе с князем Володимиром
    да с воеводой Будимировым.

     

    Как увидите их, так кричите,
    скоморохи из ворот выходите
    и спляшите же пред дураками,
    замордуйте моими стихами!


    И падёт князь, падёт войско!

     

    А вы силок бросьте
    на Будимирова,
    богатырешку всеми любимого,
    и волоком к нам тащите,
    да под замки заприте
    вместе со мною,
    красой молодою.

     

    А там и за свадебку
    хвалёну да сладеньку!
    Гуляй Украина
    без Будимира!

     

    * * *

    Вот и мы в Саратове
    ничем не хвастали
    доселе,
    пока на богатыря не насели!

     

    Как степные казаки за чудом ходили


    Ай, степной казак,
    да всё ему не так:
    «Надоела родна степь,
    за бугром бы умереть!»

     

    Вот собрался сход:
    «Надо нам идти в поход
    во Индию далёкую,
    во сторону глубокую,
    посмотреть на Чудо-юдо.
    Знать бы, ждать его откуда?»

     

    Ну надо, так надо,
    выползли из полатей,
    взяли штыки боевые,
    пищали (пушки полевые)
    и в поход!


    Тяжело, но вперёд.

    А где и сядут, помечтают,
    серых уточек постреляют,
    костерок запалят,
    поедят и в путь вдарят:
    идут, предвкушая с драконом сразиться,
    пищали ж должны пригодиться!

     

    Долго ли шли, не долго
    (пусть дни считает Волга),
    но пришли в далёку страну.
    Видят там гору одну,
    которая жаром дышит,
    а из её дышла
    выползает огромный мужик,
    светел у него лик.

     

    И говорит мужик казакам:
    «Вы дни считали по дням?
    Вас уже год дома нету,
    жёны одни, плачут дети,
    скотина то мрёт, то дохнет,
    поле ржаное сохнет,
    пока вы тут прохлаждаетесь
    бесстыжие и ведь не каетесь!»

     

    Оторопели казаки, попятились,
    пушки свои попрятали
    и ползком, ползком до дома,
    до самого града Ростова!

     

    * * *

    А в Ростове на Дону
    я который год тону,
    и собрался народ:
    «Высшее существо
    потонет или потонёт?»

     

    Кто накормил нас былинами


    «Нету силы, силушки
    у Ильи, Ильинушки!» —
    раскряхтелся старый дед,
    доедая свой обед.

    Что, состарился, Илья?


    Ты ж и живьём не видел богатыря,
    тяжелей топора не держал оружия,
    а на пирищах бил себя в груди:
    «Я да я,
    где правда моя?
    В бороде колючей!»


    Вот чёрт живучий.

     

    Соседи гутарят:
    — Сто лет тебе вдарит?

     

    «Сто, не сто,
    молодой я ещё!»

     

    Ну, молодой не молодой,
    а как лунь лесной, седой,
    молодецкая, правда, душа:
    «Подавай, мать, жрать сюда!» —
    орёт ещё на старуху,
    пятую в своей жизни подругу.

     

    — И за что тебя бабы любят?
    Нас то так не приголубят.

     

    Старый Илья хохочет:
    «А надо морду то не ворочать,
    а петушком, петушком,
    завалишь её и бочком.»

     

    — Ну да?

     

    «Подавай заветну книгу сюда
    и записывай за мной:
    был я Ильёй богатырём...»

     

    * * *
    Вот так первая былина и родилась,
    а родившись, понеслась
    по белу свету!
    Мы искали белый свет. Говорят: «Нету.»

     

    Иван в поход пошёл


    Как Иван в поход собирался,
    об одном только не догадался,
    что до роста отца
    ему не хватает два-три,
    а может и все четыре вершка!

     

    Ничего, он берёт меч
    и бегом (а то тятенька будет сечь)
    до тёмного леса!
    Через ёлку пролезет,
    устанет.
    Что делать дальше — не знает.

     

    Но тут, на беду, занятие нашлось:
    Чудо-юдо откуд-ниоткуда взялось
    и говорит: «Куда путь держишь, дурак,
    меч то не тянет в руках?»

     

    Иван чего-то аж растерялся.
    Нет, он никогда ничего не боялся,
    но отсутствие роста
    преимущества не давало:
    — Ты б, Чудо-юдо, мне идти не мешало,
    я на войну собрался,
    дома с маменькой поругался.

     

    «Чего ж ты с мамкой и не воюешь,
    а по кусточкам от бабы сачкуешь?»

     

    Опять Ивашечка растерялся,
    он мал ещё, не догадался,
    что мамку надо было куснуть
    и тихо-мирно уснуть,
    иль на случай самый насущный,
    на деда в бой идти большущий,
    а не бегать по тёмному лесу
    в поисках волчьего интересу.

     

    Малец лобик свой почесал,
    развернулся и побежал,
    на весь лес: «Маманя!» — ревел.
    Чудо-юдо над ухом пел.


    В свой дом Ивашечка забёг,
    аж взмок,
    а меч в лесу оставил.


    Батя нашёл и розгами вдарил.

    С тех пор рос сыночек послушным,
    на войну ходил, как на службу,
    с мечом деревянным на батю родного:
    разок в зад уколет, не более.

     

    Доброму витязю для родни ничего не жалко

     

    Доброму витязю и дракона не жалко:
    «Чтобы больше, гнида, не алкал
    малых детушек кровопийца
    да жён беззащитных — убийца!»

     

    Головы драконьи срубил и задумался:
    «Вот если б я раньше додумался
    оседлать летающую змеину,
    то полетел бы над краем родимым:
    как там родные шведы,
    что у них на обеды?

     

    Они бы кричали: — Эй, рыцарь,
    дома чего не сидится?

     

    Или: — Великий воин,
    хорошо ль тебе там, на воле?

     

    А может быть: — Викинг,
    глаз драконий выколь!

     

    Вот это, мать вашу, слава
    от меча до забрала!


    А сейчас чего будет, вон:
    припру башку, рты раззявят: «Дракон!»


    Ну на кол её повесят,
    позабавятся дети.

     

    Победитель три раз плюнул,
    голову змея засунул
    в сумку свою великую
    и с наимощнейшим криком
    домой на кобыле помчался:
    — Я самый могучий, встречайте!

     

    Витязь над тушей дракона

     

    Над тушей горного дракона
    рука зависла Андрагона:
    — Мой меч,
    твоя голова с плеч!


    Ну и рыло,
    чтоб ему пусто было.


    Сам знаю, что не летаю,
    по горке крутой спускаюсь, мечтаю:
    зуб драконий в кармане,
    подарю его маме,
    вырежу статуэтку —
    малу драконью детку,
    и пущай её внуки играют!

     

    А маме
    подарю коготь:
    крючочек выточу, дёргать
    отец будет рыбу-кита!

     

    Маманьке же привезу кусочище языка,
    жена нажарит,
    половину соседям раздарит.

    Но что же всё-таки маме?


    Сын живой, здоровый и сами,
    вроде бы, ничего.
    Поживём, родная, ещё!

     

    Как богатыри за счастьем в болото ходили

     

    — А на что нам, богатырям, счастье далося?
    Едем туды-сюды, бьёмся
    и без него не сдаёмся!

    — Не, о счастье мы ничего не слыхали.
    Поехали что ли его поискали?
    — Сказали искать, значит, надо.
    Найдём, нам же будет награда!

     

    Собрались, отправились в путь:
    по полям, по лесам прут, не продохнуть!
    Лешего встретили, видели и русалку,
    Мамая ещё раз убили, не жалко!

    А про счастие слухи не ходят.


    Богатыри по болотам бродят.
    Наткнулись на водяного:
    — Где счастье зарыто? «В броде!»

    Ну в броде, так в броде — полезли в болото.
    Вот дуракам охота!


    Увязли в трясине, стоят,
    по сторонам глядят:
    не квакает ли поблизости счастье?

     

    К ним цапля носатая: «Здрастье,
    знаю я вашу беду —
    увязли по самую бороду!
    Кто же спасёт вас теперя?»


    — Слетай, Цаплюшка, позови Емелю!

     

    Цапля покладистой оказалась,
    долго не пререкалась,
    а в путь отправилась за Емелей,
    летала она две недели.

     

    Это время Богатырям показалась адом!
    Погибли б с таким раскладом,
    да Емеля парень отзывчивый,
    (он лишь к печи и прилипчивый)
    доехал на печке к болотцу быстро
    и вытащил сталкеров коромыслом.

     

    — Вот это счастье! — богатыри вздохнули,
    когда от грязей лечебных отдохнули.
    — Да, да, и народу поведаем
    где счастье сидит, кем обедает.

     

    Поскакали добрые витязи дальше,
    а цапля крылами машет
    и курлычет тревожно:
    «Спасать дураков разве можно?»

     

    Сказка о плохих наследственных генах

     

    Было у отца три сына:
    старший вредный такой детина,
    средний был от разных баб,
    а младший сызмальства дурак.

     

    Выросли братья, собрались жениться.
    А невест то нет, не в кого даже влюбиться.
    Деваться некуда, надо ехать
    за невестами, хватит тут брехать!

     

    Вот оседлали два брата коня,
    а младший полез на осла.
    Оседлали и поскакали,
    а где невесты живут — не знали.

     

    Да и где бы невесты ни жили,
    они б братьев всё равно полюбили,
    ведь богатыри знают крепко:
    любовь, она любит зацепку —
    ум или силу могучую.
    А у нас братец братца покруче!

     

    Едут: силой, умом бахвалятся.
    Глядь, на дороге валяется
    пьяная (с почёстного пиру) баба.


    «Не, мы порядочной были бы рады!» —
    два старших брата сказали
    и бабе помощь не оказали.

     

    Третий, на голову сам убогий,
    поднял хмельную на ноги,
    закинул её на осла
    и процессия к дому пошла.

     

    А два брата вперёд ускакали
    и ещё долго невест искали!
    Нашли или нет — неизвестно.

    Зато младшенький обзавёлся «принцессой».

     

    Проспалась баба гулящая,
    окинула взглядом бодрящим
    нашего недотёпу
    и говорит очень строго:
    «Раз от смерти меня избавил,
    я тебе буду в подарок,
    как супружница али невеста.

    Свадьбе быть, приготовьте тесто!»

     

    * * *
    Свадьба прошла замечательно!
    Пироги удались, что совсем примечательно,
    и дитятко народилось хорошее:
    малость со скошенной рожею.

    Народ судачил: «Плохое наследство.»
    Ну, что есть, от того не деться!

     

    О том как мужики сначала жили без баб


    Жили-были все на свете:
    мужики, деды и дети.
    Только бабы не было ни одной,
    даже завалящей какой.

    Не было баб и не надо!


    Только какая ж отрада
    дедам, мужикам и мальцам
    шастать без баб по дворам?

    А дворы то у нас большие:
    на них лавочки. Мысли крутые
    о щах, борщах и капусте
    да чтоб в округе было не пусто.

     

    «Не пусто в деревне и ладно», —
    скажут они прохладно,
    вздохнут тридцать третий раз
    и друг другу выколют глаз.

    Вот так мы и жили, значит,
    друг от друга пряча заначку,
    детей никогда не целуя,
    на пьянках совместных балуя.

     

    Жили б мы так и дальше,
    да какой-то маленький мальчик
    во сне вдруг что-то увидел:
    «Мама, мама! — кричит. — Поймите,
    есть ещё бабы на свете,
    они как мужики и дети,
    только с губами такими
    и волосами прямыми,
    длинными волосами,
    они их зовут косами.»

     

    Слушали старики, дивились:
    «Вот нам бы такие приснились!»

     

    А мужики осерчали,
    в путь далёкий собрались,
    на лошадей и в поле:
    «Надоела нам такая доля!»

     

    Доскакали до первой кочки,
    (а дома ведь плачут сыночки)
    и развернулись обратно,
    домой едут, на душах отвратно.

     

    И дальше всё, как по кругу:
    работа, сарай, простуда,
    от мальцов головная боль,
    от стариков — мозоль.

     

    А малец то губу закусил,
    обиду отцам не простил:
    всё рос-подрастал
    и о бабах тихонько мечтал.

     

    А как вырос сынок,
    то на кобылку скок
    и галопом по тёмному лесу
    в поисках матери либо принцессы.

     

    Долго ль скакал он, не помню,
    сам выбрал такую долю,
    но однажды наткнулся на избы
    и загадочные коромысла.

     

    Огороды вокруг, на них бабы
    матерятся, стоят кверху задом.
    И от этой то вот картины
    стало плохо нашей детине.

     

    Раскраснелся, пошёл знакомиться,
    не дошёл, упал у околицы.
    Бабы его откачали,
    пирогами, блинами встречали.

    Ну и далее, всё как положено...


    В общем, сложил он
    меч да забрало,
    и жизнь его укачала!

     

    Но долго так жить надоело,
    опять же, обида заела:
    мужики сиротливо маются,
    детки без мамок жалятся.

     

    Стал паренёк баб уговаривать
    собираться и к ним отваливать.
    Бабы в стойку встали: им неохота
    на невесть что менять свои огороды.

     

    Видит парень, дело с точки не сдвинется:
    у баб зад большой — не поднимутся.
    И поскакал один,
    лишь Настасью с собой прихватил.

     

    До деревни родной доехали.
    Мужичьё столпилось, забрехали:
    «Надо нам идти туда жить,
    или баб сюда приводить.»

     

    * * *
    Но бабы, они не коровы,
    пришлось мужикам здоровым
    в деревню к женщинам перебираться.

     

    Вот с этих пор и пошёл ругаться
    народ: кто с кем спит,
    кто с кем пьёт,
    кто с кем гуляет,
    кто кому изменяет.


    Времена наступили тяжёлые,
    вздыхают бабы: «Плохо быть жёнами.»

    И мужики частенечко вспоминали,
    как запросто деньги спускали:
    «Вернуть бы всё вспять да обратно!
    Хочется иногда. Ай, ладно.»

     


    Мужики и Черномор


    Мы ходили по морю синему,
    слова говорили сильные:
    «Море синее расступитися,
    волны черные растворитися!»

     

    Море синее расступалось,
    волны чёрные растворялись,
    а из белой пены морской
    выходил наш друг Черномор.

     

    Говорил Черномор: «Негоже
    с такою холопской рожей
    море синее беспокоить,
    самого Черномора неволить!»

     

    Кланялись Черномору мы низко,
    жалились ему: «Уже близко
    корабелы чёрные надвигаются,
    прыгнуть на нас собираются!


    Помоги, Черномор, чем сможешь,
    ведь ты их быстро уложишь
    на дно морское пучинное.


    На народушку глянь, в кручине он.»

    Хмурился Черномор и злился,
    пеной морской белился,
    отвечал: «Эх, жизнь ваша,
    как трёх-крупяная каша
    овсянка, перловка и гречка:
    после юности к пьянкам да к печке.
    Так зачем на земле вам маяться?
    Пусть корабелы палят всё!» —
    и полез в своё море синее.

     

    Мы кричали ему, да сильно так!
    Но Черномор могучий
    тяжело ступал, волны пучил.
    Да так он волны допучил,
    что шторм поднял. «Это лучше, —
    обрадовались мужики, чуть не плача. —
    Потонет враг, не иначе!»

     

    И корабли затонули.
    Черномор от досады плюнул,
    спать отправился дальше.
    А мы с берега ему машем
    руками, платками! Однако,
    сразу ж в кабак и к дракам:
    напились, забылись. И ладно,
    зато недругам неповадно.

     

    Так и жили: с рождения к печке.
    «Пойдём, сколотим скворечник,
    домища побелим, покрасим.»
    Ну вот, жизнь уже не напрасна!

     

    Сказка о дураках, попе и попадье


    На ярмарку много дорог.
    «Почём нынче горох?»
    — Десять пощёчин!
    «Дорого очень!
    А бобы?»
    — Мимо ходи!

     

    Но мы мимо ходить не хотели,
    мы гусёнка себе присмотрели,
    приглянулся нам и поросёнок,
    телёнок, козлёнок, курёнок,
    позолоченный самовар
    да прочий необходимый товар.

     

    Но нас почему-то гнали,
    говорили: — Вы денег не дали!

     

    Но про деньги мы не слыхали,
    мы привыкли дровами, грибами,
    жиром медвежьим
    и даже работой прилежной.

    «Держи векселя надёжные —
    долги наши прошлые!»

     

    Но зачем же по нам кочерёжкой?
    Лучше расписной ложкой,
    а ещё бочкой с пивом,
    чтоб мы стали совсем красивые!

     

    — А ну валите отсюда,
    тут без вас народу запруда!

     

    * * *
    Вдруг откуд-ниоткуда поп
    широченный такой идёт,
    всех животом раскидывает!
    Люд тощий ему завидует.

     

    Подползает поп до прилавка,
    смотрит (пущай, не жалко!)
    и говорит устало:
    — Мне вон тех дураков не хватало! —
    и на нас пальцем тычет.


    Васятка малой уже хнычет.

    Хнычь не хнычь, а у попа веселее!
    Мы за грош продались скорее
    и бегом за хозяином следом
    к самому, что ни есть, обеду.

     

    Наелись, поп танцевать нас заставил,
    еле-еле в живых оставил:
    спели, сплясали, поели,
    опять сплясали, повеселели!

     

    * * *
    Так прошло лет десять, наверное,
    по застольям да по тавернам.
    А когда мы песни уж еле мычали,
    то за собой замечали,
    что на лавках больше не помещаемся.


    Или дюже к себе придираемся?

    Но попадья говорила:
    — Зачем дураков раскормила?

     

    А сама тощей коромысла!

    И вот, всё это осмыслив,
    решила она нас прогнать.

     

    Да Васятка успел сказать
    попу веское слово:
    «Изменяет тебе Прасковья
    со звонарём Антошкой!

     

    Поп побил жену немножко
    и та сразу умолкла.
    Так жили мы долго.

    А как умерли, так попадью простили.


    Но на ярмарку больше не ходили,
    потому что денег мы отродясь не видали,
    и от ангелов крылатых не слыхали,
    где бесплатно жизнь хорошую раздавали!

     

    Как мужики Ивана-дурака проучили

     

    Как бы ни был пригож Иван-дурак,
    да всё у него было не так:
    не оттуда росли ноги и руки,
    хата кривела от скуки,
    отсырела поленница, дрова не наколоты,
    на голове колтуном стоят волосы —
    мыться он в бане не любит.


    Кто ж такого полюбит?

    Но мнения о себе он глубокого:
    бровь дугой и роста высокого,
    волосы кучерявые, русые,
    губы алые, пухлые
    и поступь мужская тяжёлая —


    прям богатырь, не менее и не более!

    «Молодой молодец,
    а где твой отец,
    и чего ж он тебя не высек?»

     

    — На выселках
    мой батяня,
    против царя буянил.
    В кандалах, а может, скончался.
    С мамкой более никто не венчался.

     

    «Понятно, баловень материнский,
    вот откуда норов былинский,
    а дел на копейку,
    не Иван ты — Емелька!
    Бери лопату, бегом на кладбище:
    копай, мужичок, себе днище
    да ложись в глубоку могилку —
    закопаем навечно детинку.»

     

    Погнали Ваньку на сопку:
    вскопал он ямку и лёг кверху попкой.
    Земелькой его засыпали
    и: «По домам, не выплывет!»

     

    Ванька кричит: — Ой простите,
    работать пойду, не губите!
    В бане полюблю мыться,
    уже надумал жениться,
    и хату с печкой поправлю,
    в сарай скотину поставлю.

     

    Пожалели мужики Ваню:
    «Вылезай да не будь болваном!»

     

    Иван вылез, домой побёг.
    И обещания выполнить смог:
    умылся, побрился,
    печь побелил, женился.


    Хату всё село ему ставило,
    корову маманя справила.
    В работёнку с головою ушёл.

     

    Второй, третий годок пошёл...
    Родились, подрастали дети:
    дружно пашут! А плетью
    достаётся быку да кобыле.


    Иван-дурак так и не бил их,
    деток своих, ни разу:
    его не лупили, и он — не зараза!

    А как в могиле лежал — не помнит,
    то ли некогда вспоминать, то ли больно.

     


    Чудо лесенка для бабки


    Чудо, чудо-лесенка,
    лесенка-чудесенка!

     

    Я по лесенке пойду,
    прямо к господу приду,
    приду к богу на порог
    и узнаю жизни срок:
    «Скажи, скажи мне, боженька,
    только осторожненько:
    сколько мне осталось жить,
    сколько в девушках тужить?
    Только, только, боженька,
    не скажи мне ложненько!»

     

    Бог поохал, повздыхал,
    недолго думая, соврал:
    «Ты не бабою помрёшь,
    а в сидя в девках отойдёшь!»

     

    Ой бяда, бяда, бяда!
    Зачем залезла я сюда?
    Вниз спущусь по лестнице,
    мне больше ни невеститься!

     

    * * *
    Год идёт, другой проходит.
    Уж какой жених уходит
    с распечальной головой.

     

    «В девках я помру, к другой
    поскорее уходи,
    не стой у бога на пути!»

    myblog 190 дн. назад
  • Инна Фидянина Зубкова создал(а) стихи в дневнике Войны новые...

     

    Белым набело б мир я раскрасила

     

     

     

    Край родной я белым белила,

    белым плугом луга «стелила».

    И бегом по белому полю

    на белую-белую волю!

    читать дальше...

    Неизбежным казалось счастье.

    Солнце за облаком: «Здрасьте,

    природа, цветы и колосья!

    Что же будет, когда их скосят?»

     

    Будет хлеб хрустящий и сладкий.

     

    Ах, какая я девочка хваткая:

    радугу рукою схватила

    и пшеницу ею косила.

     

    Накосила снопов — не сносят!

     

    Ой да ветер меня уносит

    далеко от дома родного

    в мир большой, не видала такого:

    страны, а в странах войны.

     

    И их детям ни жарко, ни больно:

    лежат бездыханно рядами,

    не просятся к папе и маме.

     

    Я им колосья кидала,

    но меня лишь стена замечала,

    стена от дома разрушенного.

     

    Ты не слышишь, а я послушала,

    как мать Природа шептала:

    «Счастья всегда не хватало

    на всех сразу. Лети отсюда!

    И у них оно когда-нибудь будет.»

     

     

     

     

    Миролюбивые мальчики

     

     

     

    Миролюбивые мальчики, я вас любила, а вы

    пели в ночи под гитару и сочиняли стихи.

     

    Миролюбивые мальчики дарили девкам детей,

    и уносились к звёздам! Нет таких словарей,

    где «миролюбивый мальчик» описан, как супергерой.

     

    Но кто-то стучится. Кто там? «Дверь для беды открой!» —

    миролюбивый мальчик надевает шинель.

    — Не уходи, мой хороший, ты не все песни спел!

     

    Но он ушёл, не простившись. Они встали все и ушли

    миролюбивые мальчики — сыночечки войны.

     

    А ты сиди, подруга, воспитывай детей:

    миролюбивых мальчиков — вестников смертей.

     

     

     

     

    Душа невернувшегося с Афгана

     

     

     

    Чёрны вороны Афгана

    песни белыя поют.

    Ничему не учит рана:

    я ни в поле и ни тут.

     

    Раскричалось злобно эхо:

    «Айда строить магистраль!»

    Я служил у вас морпехом,

    а сегодня мне не жаль

    ни войны безумной, дикой,

    ни разбитые сердца.

    Да, в Афгане было лихо,

    а сегодня пустота.

     

    Закурить бы самокрутку

    и опять в неравный бой!

    Что спросил ты у морпеха,

    скоро ль к богу? Дверь открой...

     

    Эй, душа моя душонка,

    спи тихонечко в сторонке.

     

    И ты, девка, не грусти,

    а за встречного иди,

    да не жди судьбы добрей:

    мёртв я, батька «брадобрей»

    обесчестил и меня,

    молодого сопляка.

     

    Чёрны вороны Афгана

    песни белыя поют.

    Отчего же наши девки

    замуж за других идут?

     

     

     

     

    Если мама ушла на войну

     

     

    Каждый стих — это драма,

    особенно, если мама

    в этом произведении на войне.

    Нет, не приснилось тебе:

    твоя мать пошла воевать.

     

    А где же ваша кровать?

    — В подвале.

    Ты спишь, тебе снится мама

    и школа,

    нет уж которой.

     

    Ты проснешься и знать будешь точно,

    что не простишь сыночкам,

    ходящим свободно в школу

    (на той стороне которые).

    И если с мамой что-то случится,

    ты запомнишь их лица.

     

    И обещаешь: — Я тоже пойду на войну,

    когда чуть-чуть подрасту!

     

    А мама: «Время рассудит,

    когда подрастёшь, войн больше не будет.

    Но мстить — это дело последнее.»

    — Не пойму я тебя, ты вредная!

     

    И вредная, вредная мать

    опять ушла воевать.

    Лежи и жди: скоро ль вернётся?

     

    * * *

    Небо перевернётся,

    пока закончится ваша война.

    Скорей подрастай, пацанва!

     

     

     

    Снова ходим с непокорной головой

     

     

     

    Непокорно как-то ходим

    по планете золотой:

    на кого-то страх наводим —

    лес стоит совсем пустой.

     

    Но никто никогда не узнает

    кому какие стихи!

    Время дыры латает,

    а мы всё шли, шли и шли.

     

    На телах живого нет места

    от поцелуев судьбы.

    Женихи мы или невесты —

    плевать, умирать мы шли.

     

    Ненарядное, рядное лето,

    ненаглядные: лето, зима,

    лишь весна стороною где-то

    мимо нас, несчастных, прошла.

     

    * * *

    Раз и два — шагаем смело!

    Дружно ли? Не в этом дело,

    ищем, ищем на пути

    знаки в виде бересты.

     

    Виноваты ль мы, невинны —

    не гадаем. Из осины

    колья чешем и втыкаем,

    а куда втыкаем — знаем!

     

    Знаем даже почему

    на любовь и на еду

    много времени не надо:

    ведь планетища брюхата

    непокорной головой

    вовсе, вовсе не одной,

    а двумя-тремя — не боле.

     

    Не ходите вы на волю,

    делать нечего вам там:

    бересту ходить, считать.

     

    Вот и все. Походы наши:

    от любви к родне да к каше.

    А в пути, опять же, колья

    из осины. Ну доколе?

     

     

     

    Девочки злодейки нам неинтересны

     

     

     

    Женские привязанности

    разные бывают:

    девушки-политики

    в пушечки играют,

    играют и рады.

    Видно им так надо,

    ведь у таких ватрушки —

    пушки да снаряды.

     

    Не рисуй картины,

    нам таких не надо!

    Вы поэты, тоже

    свое дело бросьте:

    напишите повесть

    о женской тихой злости.

     

    Иль давайте лучше

    в гости сходим к бабе:

    — Здравствуй, дева, здравствуй,

    мы к тебе с цветами!

     

    — Здравствуйте, ребятки, —

    тихо я сказала. —

    Вы пошли бы к чёрту,

    вас к себе не звала!

     

    Видно мне так надо —

    песни и сомнения,

    под луной широкой

    самопостроения:

    ать-два левой, девка,

    ходи около дома.

    Видишь пленным солнце?

    Значит, замуж скоро.

     

    Женские привязанности:

    кошки да матрёшки.

    Женские обязанности:

    мужа ждать в окошко,

    а не шастать полем

    и не бегать лесом.

     

    Девочки-злодейки

    нам неинтересны!

     

    Недошедшему память

     

     

     

    Они всегда одиноки,

    они всегда голодны,

    эти воины света,

    победившие воинов тьмы.

     

    * * *

    Всё, Россия больше не будет

    участвовать в войнах гадких.

    «Уходим, уходим отсюда», —

    горько шептали ребятки.

     

    Наверно, неверное войско

    неверный выбрало путь:

    в тех сердцах стучалось: «Ошибка!»

     

    А этим надо свернуть

    свои сердца на замочки

    и вернуться домой,

    ведь дома сыны и дочки

    и стих окровавленный мой.

     

    Домашние командиры,

    домашний и свет луны.

    Где ж вы долго так были?

    «Мы к дому так долго шли.»

     

    А недошедшему память.

    Пришедшему снова в бой!

    Как долго мы будем плакать

    над тобою и мной?

     

     

     

    Наши мальчики

     

     

     

    Наши мальчики умирают

    и рождаются вновь.

    Наши мальчики твёрдо знают:

    мир не спасёт любовь.

     

    Наши мальчики не играют,

    наши мальчики не поют,

    наши мальчики погибают,

    нет не с нами, не тут.

     

    Проходило былое былом,

    улетало лётное вдаль...

    Сколько мальчиков наших было

    тут убито? Не помню. Жаль.

     

     

     

     

    Жизнь, как марево

     

     

     

    Никогда никого не любила.

    Кашу пшённую детям варила

    и приговаривала:

    «Малая жизнь, как марево;

    большая жизнь, как бельмо;

    когда-нибудь встречу его;

    варись, варись, моя каша.»

     

    Без любви хороша я. Наша

    доля — скорее неволя;

    наша доля — запрет, не боле.

     

    Наша правда — чужая неправда.

     

    Наши вещи — топор и клещи:

    порубаю и выстрою племя

    от семени нелюбимого. Время

    досталось такое сегодня.

     

    Злая, голодная я, в исподнем

    выходила на бой и билась:

    кого убила, в того и влюбилась.

     

    Вот так поздно влюбилась, значит.

    Он не плачет — герои не плачут.

     

    И я плакать совсем не умею.

     

    Никого никогда не согрею,

    никому не скажу: «Любимый!»

     

    Мимо стреляет, мимо

    стрела молодого Амура.

    Не жду ничего. Я дура.

     

     

     

     

    А завтра весь мир войной

     

     

     

    Ощущение войн повисло,

    ведь люди не дураки:

    числа считают, числа

    до ядерной той войны.

     

    Числа считая, числа

    застыли на наших губах:

    день-деньской, день коромысло,

    день мужнин, день жён, день впотьмах.

     

    Часы с кукушкой на стенке,

    сегодня блины горой,

    и дети на переменке,

    а завтра весь мир — войной!

     

    Я одна об этом писала,

    лишь я твердила о том:

    очень сильно я сожалела,

    что планета Земля — мой дом.

     

     

     

     

    Дочь спрашивает о войне



     

    «Зачем война?»

     

    — Просто так.

     

    «Зачем смерть?»

     

    — Да вот так.

     

    «Почему ни папы, ни мамы?»

     

    Какими бесчувственными голосами

    мы отвечаем детям,

    насмотревшись на смерти,

    намаявшись в быту.

    Где холод, где жар — не пойму!

     

    «Знаешь, дочь, — сказала я очень устало.—

    Хочу чтоб смерть и меня прибрала,

    но она все никак не приходит,

    хотя, вроде бы, рядом ходит.»

     

    Дочь равнодушно плечами пожала.

     

    А у того ребёнка, что хочет маму,

    мамы не будет больше.

    И кому от этого горче?

     

    Усталыми, чёрствыми голосами

    мы мёртвых своих провожали

    и складывали в ряды.

    Милосердие не подходи!

     

    А после высохшими губами:

    «Всё пройдёт», — своим детям шептал


     

     

    Русь шла на войну

     



    Русь никуда не спешила,

    она ведь шла на войну,

    и её грозная сила

    крепла от дня ко дню.

     

    Собирались бабы в кружочек,

    разжигали свои костры:

    «Как же нам жить без дочек,

    куда денутся наши сыны?»

     

    Некрасивое солнце светило,

    ослепляя наши сердца.

    «Что же это такое было?»

    То и было — пришла война.

     

    * * *

    Врастая в землю, как в плазму,

    солдат к границе ползёт.

    / Я ж успела забыть эту фразу:

    «Вперёд и только вперёд!» /

     

    А ну, вспоминай, мать, былое

    и становись под ружьё!

    У меня было их только двое:

    две дочки — врагам назло.

     

     

     

     

    Детям, погибшим в терактах посвящается

     



    Из сгоревших школ выходили дети

    и улетали в небо...

    Вслед не смотрел им даже

    никто на земле живущих.

     

    myblog 204 дн. назад

  • (Продолжение сказки «Забава Путятична и змей Горыныч»)


    Глава 1. Народился богатырь, делать нечего — надо идти воевать



    Вот те сказки новой начало.
    Забава Путятична заскучала 
    и родила богатыря,
    легко рожала — часа два,
    а как встала с постели, 
    так пила да ела 
    и кормила грудью: 
    — Ох, былинным будет! 

    — Откуда ж такой взялся? — 
    муж (царь Николай) любовался. — 
    Я, дык, роду царского. 
    А ты, вроде, барского. 

    — Я, мой милый, княжновична,
    а у тебя, родимый, нету совести! 
    Ведь дядя мой, князь Володимир, 
    богатырям — отец родимый! 

    — Как это? — лоб вытер Николай. —
    Врёшь ты всё! Ну-ка давай
    назовём дитятку Бова.

    — С именем таким я не знакома.
    Давай уж Вовой наречём, оно роднее.

    — Нет, будет Бова! — царь всё злее.

    Ох и долго они пререкались,
    но имя Бова всё ж осталось,
    на то царский был издан указ:
    «Королевич Бова родился, не сглазь!»

    «Ай королевич Бова
    взглядом незнакомым
    на всё на свете смотрит
    да пелёнки портит!» —
    пели мамки, няньки
    и качали ляльку.

    А Путятична, как повелось, летала,
    ей вослед молва бежала:
    «Ой, долетаешься, девка!»

    Царь махал ей с крыши древком,
    на котором вышито было:
    «Вернись, жена, ты сына забыла!»

    И Забава всегда возвращалась,
    в платье царское наряжалась,
    да шла к сыну и мужу.
    А что делать-то? Нужно!

    Вот так года и катились:
    крестьяне в полях матерились,
    люди, как мухи, мёрли. 
    Татары с востока пёрли,
    с юга тюрки катились.

    А мы выросли и влюбились
    в нашу (не нашу) Настасью:
    сынок свадебку просит, здрасьте!

    Ну, к свадебкам привыкать нам нечего,
    вот и Настасья венчана
    на королевиче Бове.

    Народилось дитятко вскоре.
    И жизнь начала налаживаться:
    с богатырешкой Бовой отваживался
    драться лишь самый смелый,
    да и то, напрасно он это делал.

    Потому как слухи ходили:
    мол, Добрыня или Чурило
    у принца в батюшках ходит.
    Но кто слухи такие разносит,
    тот без башки оставался.

    Королевич на это смеялся
    и отца обнимал покрепче,
    а как станет обоим полегче,
    так айда в шахматы биться!

    Шут дворцовый тогда веселится —
    кукарекает да кудахчет,
    Забава Путятична плачет,
    Настасья крестом вышивает,
    а нянька младенца качает.
    Вот такая идиллия в царстве.

    Но сказывать буду, что дальше
    в государстве нашем случилось.
    Птица в оконце билась
    и кричала: «Там горе снаружи,
    богатырь на подмогу нужен!
    Монгол потоптал всех татар,
    татарчат же в войско прибрал.»

    Хм, с монголами драться
    мы устали уже. Сбираться,
    хошь не хошь, а надо.
    Пока молод детина, бравады
    в нём хоть отбавляй!
    Поэтому, мать, собирай
    сына в бой одного-одинёшенька.

    Настасья ревёт, как брошенка,
    Николай кряхтит, не верит птице:
    — Ой, заманит тебя «сестрица»!

    Но кто родителей слушал, 
    тот щи да кашу кушал,
    а наш в котомку копчёных свиней
    и со двора поскорей!




    Глава 2. Бова в нашем времени



    А как вышел в чисто поле,
    так от рождения горе
    сгинуло всё как есть.

    — Эй, монголка, ты здесь? —
    расправил богатырь свои плечи,
    протёр у копья наконечник
    и пешком попёр по белу свету,
    аукает врага, а того нету.

    Забрёл в гнилую долину
    (кликнул там зачем-то вашу Инну)
    и в огромную яму провалился,
    а как на ножки встал, так открестился
    от него мир прошлый да пропащий.

    Будущее стеной встало: «Здравствуй,
    проходи, посмотри на наше лихо,
    только это, веди себя тихо.»

    Отряхнулся Бова, в путь пустился,
    на машины, на дома глядел. Дивился
    как одеты странно горожане,
    каждого глазами провожает.

    — Почему же на меня никто не смотрит,
    по другому я одет, походно? —
    удивляется детина богатырска. —
    И от вони уж не дышит носопырка!

    Ой, не знал королевич, не ведал,
    что он «Дурак-театрал пообедал
    и с кафе идёт в свою театру», —
    так прохожие думали. Обратно
    захотелось в прошлое вояке,
    страшно ему стало, чуть не плакал.

    Машины, дома, вертолёты,
    ни изб, ни коней, ни пехоты,
    лишь одна бабуля рот раскрыла:
    — Чи Иван? А я тебя забыла!

    Плюнул богатырь и открестился.
    Белый свет в глазищах помутился,
    и пошёл в пекарню наш вояка:
    — Дайте хлебушка, хочу, однако.

    Удивились пекари, но хлеб подали,
    и как кони, в спину Бове ржали:
    — Эй артист, а где твоя театра?

    — Домой хочу, верни меня обратно,
    добрый хлебопёк, я заблудился.
    Там у нас леса, поля. Глумился
    монгол над бабами долго,
    на него я и шёл вдоль Волги.

    Не поверили хлопцы Бове:
    — Иди-ка ты, дружище, в чисто поле,
    там родноверы пляшут,
    реконструкторы саблями машут,
    ты от них, по ходу и отбился.

    Королевич с булочной простился,
    поклонился ей тридцать три раза.
    Пекари аж плюнули: — Зараза!

    И пошёл богатырь в чисто поле,
    там с радостью приняли Бову,
    хоровод вокруг него водили,
    саблями махали, говорили:
    — Ты откуда такой былинный?
    Меч у тебя дюже длинный,
    да и не в меру острый,
    держи деревянный, будь проще!

    Поглядел богатырь на это дело,
    меч деревянный взял и всех уделал!
    Крутой горкой ратников сложил
    да дальше свой путь продолжил.
    «Странно как-то все», — подумал
    и меч булатен он вынул 
    из ножен на всякий случай.

    А на небе сгущались тучи —
    «птицы» чёрные надвигались,
    королевичу в рупор кричали:
    «Без сопротивления, парень,
    руки за голову!» Вдарил
    богатырь бегом с этого места.

    Сколько бежал — неизвестно,
    но подбежал к замшелой избушке,
    где жила не старая старушка.

    — Спрячь меня, бабка, скорее,
    а то «вороньё» одолеет!

    — Ты, воин, чего-то попутал,
    тайга кругом. Чёрт тут плутал,
    да и тот, поди, заблудился.
    Ты случаем мне не приснился?

    — Я богатырь королевич Бова.

    — А я Агафья Лыкова, будем знакомы.
    Отдохни да иди отсюда лесом,
    сама тут прячусь от прогресса,
    но он проклятый меня находит:
    то и дело сюда приходят
    учёные да спасатели,
    геологи иль старатели.

    Нахмурился богатырь, сказал:
    — В какой же мир я попал?
    Всё чудно, ни изб, ни пехоты,
    телеги сами бегут и в небе эти... 

    — Вертолёты! —
    Агафья ему подсказала. —
    Ну, об этом и я не знала,
    а изб у нас было много,
    насчёт пехоты не помню что-то.
    Сама давно в миру я не живала,
    что там и как — уже позабыла.

    — Значит, мы с тобой, бабуля, с одной сказки?

    — Нет, мой милый, не строй глазки!
    Тебе одному в своё царство
    как-нибудь надо верстаться.
    Я ведь здешняя, живая,
    ты ж весь светишься. Не знаю
    как тебя обратно и вернуть.
    Надо б мне немного отдохнуть, —
    и тут же старушка уснула.

    Печурка тихонько вздохнула
    и шепнула богатырю:
    «Прыгай в меня, помогу!»
    — В огонь? «Да прям в кострище,
    а как станешь ты пепелищем,
    так в сказку свою и вернёшься.»

    — Ай, жизнь не мила! — берётся
    королевич за дверцу печи
    и в пекло прыгает! Не кричи,
    myblog 207 дн. назад

  • Глава 1. Начало сказки


    Я выхожу на сцену и начинаю рассказывать сказку про бабу Ягу. А там сидят гусельники развесёлые, песни поют. Моё внимание переключается на гусельников и на себя любимую. Я говорю:

    — Ай вы, гусельники развесёлые,
    слушайте сказы печальные,
    сказы веские,
    о том как ни жена, ни невестка я,
    а бедняжка и мухи садовой не забидела,
    человека не убила, не обидела,
    тихо, мирно жила, никого не трогала,
    ходила лишь огородами,
    ни с кем никогда не ругалась,
    в руки врагам не давалась,
    имя своё не позорила
    и соседей не бранила, не корила.

    Но почему-то муж меня бросил,
    а любовник характер не сносил,
    убежала от меня даже собака,
    и с царём не нуждалась я в драке,
    он сам со мною подрался,
    как залез, так и не сдался.

    Вот сижу брюхатая, маюсь,
    жду царевича и улыбаюсь.
    А вы, гусельники, мимо ходите!
    Проклятая я, аль не видите?

    Гусельники плюют на пол и уходят, освобождая сцену. Я, оставшись наедине со зрителями, вещую:
    — Сказка сказке рознь, а эта берёт начало 
    из другой «Как богатыри на Москву ходили», читай её сначала.




    Глава 2. Баба Яга на Луне встречает старых своих приятелей




    Как закинул Илья Муромец бабу Ягу на Луну,
    так она там и лежит ни гу-гу.
    Ан нет, зашевелилась,
    собрала косточки, разговорилась
    матершиной да проклятиями
    в сторону богатырей и Настасии.

    Но как бы бабушка ни плевалась,
    над ней пространство само насмехалось:
    одиноко вокруг и пусто,
    ни волчьей ягоды, ни капусты,
    ни избушки на курьих ножках.

    Села бабка: «Хочу морошки!»
    Но ни морошки, ни лебеды,
    ни ягеля, ни куриной тебе слепоты.

    Стало бабе Яге тоскливо,
    окинула взглядом блудливым
    она пространство Луны:
    «Пить охота!» Но до воды
    надо идти куда-то.

    Шмыгнула носом крючковатым,
    проглотила водорода
    и попёрлась пехотой
    куда злые глаза глядели:
    океаны лунные, мели
    и неглубокие кратеры.
    Что же они там прятали?

    А скрывали они Хлыща,
    разбойничка Кыша и Малыша
    ростом с гору:
    те сидят, едят помидоры
    да в картишки играют.

    Бабка в шоке, она шныряет
    к старым своим дружкам:
    — Здрасьте, родимые, вам!

    Разбойники: — Год который
    на нашем дворе, бабуся?
    — Тебя каким ветром, Ягуся?

    — Меня сюда забросил Илья.
    А год какой? Не помню сама.
    Вы должны же быть в аду.
    Где мы? Никак не пойму!

    — Гы-гы-гы! — ржут детины. —
    Мы мертвы, мы духи! — и вынули
    большую книгу амбарну,
    открыли. — Вот печечка, баня
    и домик на курьих ножках,
    а это Микулы сошка.
    Так, так, а где ты, Ягуся?
    Вот, лежишь кверху пузом
    на той стороне Луны. Чи сдохла?

    — Да нет, стою, не усохла.

    — Ты дух! — ржут детины. —
    Лови помидор! — Кыш кинул
    овощем в бабку Ёжку.

    Застрял помидор: немножко
    повисел в её тонком теле,
    на пыль опустился и двинул
    внутрь планетки куда-то.

    У бабушки ножки ватны
    сразу стали. Старуха
    слюну проглотила: — Сухо!

    Села в кратер прямо 
    и провалилась, будто в яму:
    пролетела насквозь Луну,
    вернулась к телу своему.

    Посмотрела на себя:
    вся распластана она.
    И заплакала горько-прегорько.

    Така у тебя теперь долька!
    Летай и не думай плохо.
    Охай, ведьма, не охай,
    а кончилось твоё время —
    размозжил богатырь тебе темя! 




    Глава 3. Баба Яга и приятели просят Духа степного о новых телах



    А время было такое:
    прошлое встало стеною,
    а будущее не пришло;
    да зло, говорят, умерло
    и не воскреснет боле.

    Нынче летает на воле
    Дух степной и голодный,
    ищет уродство в природе.
    На корявое деревце смотрит,
    порядки свои наводит: 
    пригнёт ещё больше к земле
    это дерево, а по весне,
    в три погибели скрутит,
    в ствол душу гнилую запустит,
    и воскресит злой каликой перехожей,
    та не кланяется прохожим,
    лишь в спины кидает проклятия.
    Думаю, вы таких знаете. 

    А баба Яга, на беду,
    знала о Духе степном. В дуду
    старушечка лихо подула 
    (и откуда она её она вынула?)
    да Дух степной громко позвала:
    — Всемогущий, мне тело надо!

    Дух прилетел и вынул
    волшебную книгу: «Вымя
    есть для тебя коровье,
    быть тебе, ведьма, тёлкой!»

    — С тёлки немного толку,
    найди лучше бабу Ольгу,
    да чтоб девкой была брюхата.
    Мой дух в её плод и впечатай!

    Возмутились разбойнички дюже,
    заголосили дружно:
    — Ах, ты старая, хитрая бабка,
    мы тоже хотим в дитятки,
    в малышей-крепышей побойчее,
    найди нам, Дух, матерь скорее!

    Вздохнул Дух, на Землю спустился,
    облетел её три раза. Прибился
    к самой убогой хате:
    там три брата родных и матерь
    брюхатая, вроде, девкой;
    отец в могиле, и древко
    из старого мужнего платья
    развевается. «Эх, сорвать бы!» —
    шепнул Дух степной и обратно.

    Схватил разбойничков в охапку
    и летит, их чуть ли не душит —
    к хатке земной спешит.
    Подлетел к той хате и выдохнул:
    мёртвых разбойников выпустил
    в головы сирым младенцам.

    Ну держись, мать, теперь не деться
    тебе никуда от зла!
    В дом твой пришла беда.



    Глава 4. Василий Буслаев увозит дурных деток в лес




    Ой беда, беда, беда!
    Летит, свистит сковорода:
    сынки в вышибалу играют,
    со всей дури как вдарят
    по соседским мальчишкам!
    Дух с них и вышел.

    И пошла дурная слава
    от края деревни до края:
    «Во дворе у Ольги
    три чертёнка и Лёлька
    маленькая, но злая:
    то кричит, то ругает
    страшным голосом мать.»
    Народ пошёл знахаря звать.

    Вот знахарь Егор
    к вдове припёр
    травы да лампадку
    в её хромую хатку.
    Подул, пошептал,
    злых духов, вроде бы, изгнал
    и удалился далеко,
    аж в соседнее село,
    где и сгинул.
    Никто его боле не видел.

    А Кыш, Хлыщ, Малыш подрастали,
    имена свои взад верстали.
    Даже «бабушка Яга»
    говорила, что она
    не девка Лёлька,
    а бабка Ёжка и только!

    Их мамка Ольга
    терпела это недолго:
    собрала котомку да вон со двора,
    добралась до монастыря
    и постриглась в монахини.

    А дети её мордяхами
    дел в деревне наделали:
    убивали, грабили. Но уделал их
    Василий Буслаев с дружиной:
    проезжал, было, мимо он,
    да кликнули мужики воеводушку на подмогу.

    И помог ведь! Гадёнышей кинул в подводу
    да в тайгу непролазну увёз,
    там и бросил их. Лес
    закряхтел, зашумел, застонал,
    когда богатырь уезжал.

    Но Василий всё же уехал —
    куча подвигов впереди! Брехал
    народ о коих исправно:
    «Экий Буслаев славный!»



    Глава 5. Неравный бой мужиков с разбойниками



    А разбойникам пришлось в лесу обосноваться.
    Избу рубить — это не драться!
    Но у бабки помощников куча,
    один другого могуче!

    Избу срубили. Баньку поставили,
    грибников в ней уваривали
    да ре

    myblog 209 дн. назад
  •  

    Как я замуж выходила


    Собралась я замуж, однако.
    Зачесалась у бати срака:
    — Доню, денег нет на это дело,
    а с чего ты замуж захотела?

     

    «Тятенька, пора бы, лет мне много,
    вон Колян стоит возле порога.»

     

     

    — Ты скажи-ка своему Коляну:
    пусть он свадебку сам и играет!

     

    «Ну, папанечка, спасибо за подмогу!»

     

    — Извиняйте, доню, я не могу.

    Я к маманьке (та у печки):
    «Надо б замуж выйти вашей дочке!»

     

    Мать поварёшку лизнула,
    как-то странно на меня взглянула:
    — Ты б пошла, дровишек наколола.

    «Мама, у порога стоит Коля!»

     

    — Правильно, пусть Коля и наколет;
    а ведь замуж, донь, никто и не неволит.

    «Да хочу я замуж, вы поймите!
    Вы к Коляновым родителям сходите.»

     

    Что ж, попёрлись наши к родичам Коляна.
    Также странно на меня смотрела его мама,
    у его отца тоже чесалась срака —
    в огород послал нас за бураком.

    Хошь не хошь, а свадьба состоялась!


    Я столы накрывала, старалась
    и за водкой бегала с Коляном,
    низко кланялись мы папам, мамам.

    На гармошке я сама играла,
    песни деревенские орала.


    А как выпила, пошла я, девки, в поле.
    Замуж ведь никто и не неволит!

     

    Смелая я, однако


    Смелая девочка, смелая
    на белом свете жила,
    смелая девочка, смелая
    по острому лезвию шла.

     

    Но шла так осторожно,
    что понять было сложно:
    боится упасть она что ли,
    или не в её воли
    слезть с этого острия?

     

    Шла безвольная я
    по крайнему краю:
    то ли болею, то ли не знаю,
    что ждёт меня кто-то.

     

    Кто ты, милый? Забота,
    одна забота:
    с высоты не свалиться.
    Не упаду —
    я успела влюбиться!

     

    Замуж я за Пересвята


    Бойтесь, люди, пересуда,
    Перегуда, Пересвята.
    Бойтесь, люди, душегуба,
    Троекура, партократа.

     

    Бойтесь, люди, бояться;
    и не смейте смеяться
    над моею обидой великою:
    ведь кого на Руси ни покликаю,
    никто ко мне не кидается,
    народ на зовне сбирается.

     

    Видимо, нет во мне силы.
    Открою-ка рот я пошире
    и позову Перегуда:
    «Гыть, Перегуд, отсюда!»

    Гыть, а он не уходит —
    все рядом орет да ходит,
    ходит и ходит кругами.

     

    Боялась бы я вместе с вами
    всех Переглядов на свете,
    да выросли мои дети
    и закончили школу.
    Теперь с Троекуровым спорить
    старую мать заставляют.

     

    А я не спорю, я знаю,
    что от пересуда
    не спасёт душегуба простуда,
    не затмит партократа награда.

    В общем, замуж за Пересвята
    собралась я, добрые люди.
    А чего ору? Не убудет!

     

    Я сама швея вышиваша


    Не дарите мне цветов, не дарите.
    В поле нет их милей, не сорвите!

    На лужайку опущусь я вся в белом —
    разукрашусь до ног цветом смелым:
    красная на груди алеет роза,
    на спине капризнейшая мимоза,
    на рукавчике сирень смешная,
    а на подоле’ астрища’ злая!

     

    Я веночек сотку из ромашек.
    А знаете, ведь нету краше
    жёлтого, жёлтого одувана
    и пуха его белого. Ивану
    я рубаху разошью васильками:
    бегай, бегай, Иваша, за нами!

     

    Беги, беги, Иван, не споткнись —
    во всех баб за раз не влюбись,
    а влюбись в меня скорей, Иваша;
    разве зря я, швея-вышиваша,
    васильки тебе вышивала,
    да на подоле’ астрища’ злая
    просто так ко мне прицепилась?


    И зачем в дурака я влюбилась?

    А цветов мне не надо ваших!
    Я сама швея-вышиваша!

     

    Мой нынче ответный ход


    Я провокатор судеб,
    я провокатор сердец!
    Если меня осудят,
    то добра больше нет,
    нет добра на планете,
    оно ушло навсегда,
    потому что на свете,
    лишь одна я чиста.

     

    Нет меня чище, и это
    не пустые слова:
    видишь дыру в пространстве —
    это и есть дела
    все мои и поступки,
    от которых так стынет кровь
    у прорицателей. Шутка?
    Нет, мой нынче ответный ход!

     

    Берегись меня, родня


    Не жила я у вас нежилою,
    не была бы я небылою,
    не было б меня и не надо,
    да разрослась в огороде рассада,
    рассада вишнёвого сада.

     

    А раз рассада пробилась,
    значит и я прижилась,
    прижилась тут, вот и маюсь:
    лежу не поднимаюсь.

     

    И когда поднимусь, не знаю,
    потому как встав, поломаю,
    обломаю все ветки из сада,
    подопру я ими рассаду:
    расти, вырастай рассадушка,
    буду тебе я матушка.

     

    А что касаемо сада,
    то нам чужих вишен не надо,
    у нас лук, свёкла и морковка.
    Берегись меня, родня, я мордовка!

     

    Увезите меня в края таёжные


    Не дружите со мной, не играйте,
    и в друзья меня не добавляйте!

    Потому как не ваше дело,
    что мои пироги пригорели,
    не накрашенная я сегодня
    и хожу, как дура, в исподнем.

     

    Не смотрите на меня, я плохая,
    а с утра вся больная-пребольная,
    злая, голодная, не поевши,
    на бел свет глядеть не захотевши.

    Не дружите со мной, не дружите!


    Поскорей отсюда заберите,
    увезите в края таёжные,
    где избушки стоят молодёжные,
    пацанятки гуляют скороспелые
    и девки с топорами несмелые.

     

    Тебе зиму, ему лето


    Торговала я планетой:
    тебе зиму, ему лето.
    Торговала я едой:
    кому кашу? Мне ж в пивной
    пенку пенную от пива,
    чтобы я была красива,
    чтобы я была полна
    снегом, ветром, и одна
    засыпала, просыпалась,
    говорила, улыбалась —
    всё любименькой себе
    да мерцающей звезде.

     

    Проверяла я себя
    на лето, зиму. А весна
    улыбнулась: «Ну, встречай,
    наливай мне, дочка, чай,
    да продай уж всё на свете:
    кошку, мужа, дом.» Но дети
    посмотрели и сказали:
    — Мама, как жила в печали,
    так и дальше лучше жить
    и не надо ворошить
    на планете лето, зиму.
    Зыбь — не сон, а пелерина.
    Вот ей накройся и сиди
    да стихи свои пиши.

     

    Торговала я планетой:
    ему зиму, тебе лето.
    Торговала я едой.
    Рот закрой, иди домой.

     

    Благая весть


    Никому не будет страшно
    в тёплой сытости своей.
    У кого одна рубашка?
    Не отдашь? Ну и бог с ней.

    Я последнюю раскрыла
    неземную благовесть:
    дикой повестью покрыта
    пыль земная и известь.

     

    А кого тут совесть мучит,
    тот совсем её замучит,
    и останется от ней —
    пыль земная и иней.

     

    Собирайся в круг народ:
    девица в гости к вам идёт,
    придёт и скажет:
    «Кто пьёт да пляшет,
    тому не страшно;
    а кто поёт,
    того сожрёт
    велика совесть!» —
    такая повесть.

     

    Так собирайся ж народ,
    к вам девка русская идёт!
    А кому страшно,
    так те не наши,
    и бабы краше
    у них, наверно.

     

    А нам, неверным,
    совсем не больно,
    и совесть вольна,
    сыта, красива
    в тепле спесиво
    скуля от боли:
    «Доколе, доколе, доколе?»

     

    Меня стали на улице узнавать


    Меня никто никогда не спросит:
    «Какой во времени век?»
    И я никогда не отвечу:
    — Каков человек, такой век.

    «Есть ли на сердце рана?»
    — Не бередит её
    ни случайный прохожий,
    ни смешное кино.

     

    А когда на дворе очень жарко
    (холодно, душно), умно
    я разгребаю подарки —
    улыбок веретено.

    «Проходи, проходимка,
    мы узнали тебя,
    ты поэт-невидимка,
    ты всегда голодна
    этим городом пыльным,
    лесом, полем!» Давно
    смотрю взором остывшим —
    мне уже всё равно
    на мерцание улиц,
    на мелькание лиц.

     

    Нет, никто мне не скажет:
    «Почему ты молчишь?»
    — Я молчу потому что
    не узнала тебя,
    кто ты: призрак могучий
    иль закон бытия?

     

    Инна арлекина


    Ничего не будет свято,
    кроме совести твоей.
    Нет, не простыни измяты,
    просто надо быть смелей!

    Ведь никто тебе не скажет:
    «Как разделась, так лежи.»

    Рот твой сильно напомажен
    и гвоздищи из груди.

     

    Молча смотрит арлекино
    на нескромный твой наряд:
    дуло в плечи, дуло в спину.
    «Нет, с такой опасно спать!»

     

    Будет Инна арлекином,
    арлекиною сама:
    дуло в плечи, дуло в спину
    и усталый свой наряд
    тихо снимет,
    раскричится на бумагу и перо!

    Подойдёт друг и поднимет
    её тело всем назло!

     

    Я победительница


    Я победительница траурных шествий,
    мой ласковый, ласковый бред
    никогда не жил без последствий.
    Что ты ел, сынок, на обед?

     

    А я короля и капусту,
    попа и церковный шпиль
    и даже тролля за печкой
    (чем мне он не угодил?)

     

    Я зареклась бороться
    и уходила в тень.
    Но эти шествия траура
    зовут меня по сей день.

     

    Девочка проходимка


    Девочка проходимка,
    девочка, проходи!
    Девочка невидимка,
    вниз, смотри, не смотри!

     

    Девочка невидимка,
    это, наверно, я.
    Девочка невидимка:
    «Ну-ка, поймай меня!»
    Нет, не изловит разведка;
    нет, не вычислит царь.

     

    Девочка невидимка
    составляет словарь
    для генерала разведки,
    словарь для «просто меня»,
    словарь для того, кто на ветке:
    агента «00-без нуля».

     

    Девочка проходимка,
    девочка — тысяча лет,
    кого бы она ни простила,
    того уже просто нет.

     

    Подари нам своё бытиё


    «Инн, подари нам кусочек,
    кусок своего бытия.»

     

    — Я бы хотела, но очень,
    очень я занята:
    я запираю дверцу
    дома, сажусь писать
    длинную, длинную повесть
    о горе. Вам не отнять
    это большое горе
    у меня никогда, никогда,
    потому что оно, как море,
    большое — просто вода;
    больше его только слёзы
    всех на земле матерей
    и девичьи, девичьи грёзы.

    Нет этого горя добрей!

     

    «А зачем тебе, девочка, горе?»

     

    — Мне оно ни к чему,
    но есть у поэтов доля:
    «босяками» ходить по дну.
    Поэтому я всегда дома,
    поэтому и одна.

     

    «Ну подари нам кусочек,
    кусок своего бытия!»

     

    — Нате, берите ручку,
    о бумагу дерите перо!
    И о горе моём не забудьте
    про лучшее бытиё.

     

    Я сама себе задавала вопросы


    «Какая сегодня история?»


    — Непроходимая боль!


    «Какая погода на территории?»


    — Холод, дожди ... уволь!


    «Скучно тебе живётся?»

     

    — Ну что ты,
    ведь порой солнце
    светит на этой планете,
    а поэтому скоро лето,
    когда-то оно случится,
    и будет мне материться
    значительно легче,
    поверьте!

     

    «Ты бы сходила в гости.»


    — В гости? Вы это бросьте,
    не до походов долгих.


    «А ты была на Волге?»

     

    — Нет, не была, но хотела.
    Знаешь, ведь я не успела
    ничего сделать в жизни.
    Вот и стихи повисли
    нечитаемой паутиной
    очень и очень длинной.

     

    «Длинная паутина.
    Ты к чему это, Инна?»


    — Так, ни к чему, а просто,
    просто не ходим в гости
    мы никогда друг к другу.


    «Я — это ты, подруга!»

     

    Надо мне туда, где нет морей


    Надо мне в большие города,
    нужно мне туда, туда, туда,
    где поэт поэту — друг и для меня;
    где нет нефтяников, военных, рыбаков
    и дядек с топорами — лесников;
    где сумасшедшие художники живут,
    а режиссёры нам не врут, не врут, не врут!

     

    Надо мне туда, туда, туда,
    где не ходят эти поезда,
    пахнущие тамбуром в купе,
    где метрополитен уже везде;
    там умру я без своих морей,
    без лесов, медведей, глухарей;
    и воскресну, как поэт звезда!

     

    Люди, бросьте ваши поезда
    и лесами засадите города,
    а морями заливайте остова,
    чтобы было мне комфортно и легко
    там, где ждут меня так страстно и давно!

     

    Я вчера изменила судьбу


    Она никуда не ходила,
    она никуда не пойдёт,
    но какая-то сила,
    толкает её вперёд.

    * * *
    Я никуда не ходила,
    и никуда не пойду,
    но какая-то сила
    всё тянет меня в беду.

     

    Зачем (говорю я силе)
    толкаешь меня на путь?
    «Не я (отвечает сила),
    тебе не в силах свернуть.»

     

    Да, я знаю, на свете
    есть судьба — не уйти!
    Но я сделала это,
    (пуля-дура, прости):
    вот, железной рукою
    стёрла все письмена.


    Помогла неведома сила,
    я от смерти ушла.

     

    И теперь я лишь человечек —
    меньше пылинки самой.


    Ну здравствуй, серая Вечность,
    ты сегодня опять не за мной.

     

    Как стать врагом для друга


    Стать врагом довольно просто:
    пару слов ... и вот ты остов,
    в который метит пуля:
    «Нет, она, вроде, не дура,
    может, даже человек,
    но на исходе её век.»

     

    Век, конечно, на исходе,
    он всё ходит, ходит, ходит
    такими большими кругами:
    домой, на работу и к маме,
    которой полвека, как нету.


    Где ты, мама, твои советы
    довели до дурного.

     

    Вот я голая снова
    и в меня летит пуля:
    «Нет, она вовсе не дура,
    просто её слова,
    от которых болит голова,
    сводят с ума любого —
    старого и молодого.


    Ну зачем она снова и снова
    повторяет все эти слова?
    Из вредности у ней дыра
    в её голове нехорошей!»

     

    — Я мертва? Нет, ты снова послушай...

     

    Рисовала я сегодня


    Я сегодня рисовала очень древнее чело,
    я сегодня не узнала чьё оно? Нет, не моё.

     

    Я сегодня рисовала очень древнее чело.
    Говорят, что небо пало. Мне и правда, всё равно.

     

    Плохи эти ваши мысли о разбитом серебре:
    мне, наверно, показалось, что оно сидит во мне,
    рассыпаясь на осколки, мелкой проседью во лбу.

     

    Я сегодня рисовала. А кого? Нет, не пойму.

     

    Серым просветом гуляет непокорная «быль-соль»,
    никому не позволяет, стиснув зубы, крикнуть: «Боль!»

     

    Я сегодня прокричала: — Ах, как больно, больно!» Не,
    тут же мне чело сказало: «Я древнее, боль во мне.»

     

    Рисовала, рисовала очень древнее чело.
    Нет, его я не узнала. Ты мой муж? Мне всё равно.

     

    Ты об этом не пиши


    Нет на свете господина
    (говорила людям Инна),
    нет на свете госпожи!

     

    «Ты об этом не пиши!»

     

    Не пишу, не пишу, не писала б,
    если б сердце мое не страдало,
    если б не было голода на свете,
    если б все здоровы были дети.

     

    Не пишу, не писала, не буду,
    и о вас, люди добрые, забуду!

    myblog 211 дн. назад
расскажите друзьям если Вам понравились мои стихи