Обо мне

Общая информация

Пол
Мужчина
Дата рождения
22/11/1956
Обо мне
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРЕ:

Носов Сергей Николаевич. Родился в Ленинграде ( Санкт-Петербурге) в 1956 году. Историк, филолог, литературный критик, эссеист и поэт. Доктор филологических наук и кандидат исторических наук. С 1982 по 2013 годы являлся ведущим сотрудником Пушкинского Дома (Института Русской Литературы) Российской Академии Наук. Автор большого числа работ по истории русской литературы и мысли и в том числе нескольких известных книг о русских выдающихся писателях и мыслителях, оставивших свой заметный след в истории русской культуры: Аполлон Григорьев. Судьба и творчество. М. «Советский писатель». 1990; В. В. Розанов Эстетика свободы. СПб. «Логос» 1993; Лики творчестве Вл. Соловьева СПб. Издательство «Дм. Буланин» 2008; Антирационализм в художественно-философском
пишу стихи с
*начала 1980-х годов. Первые публикации - в ленинградском самиздатском журнале "Часы".

Контактная информация

Город
Санкт-Петербург
Страна
Российская Федерация

Образование

Сергей Носов
Сергей Носов
На очень долгие годы (с начала 1990-х до 2015 года) я уходил от стихов, не писал их и ими особо не интересовался. И теперь, когда вновь проснулся в итоге нежданного извива судьбы для творчества на поэтической ниве, странное, какое-то запутанно разболтанное впечатление производит на меня нынешнаяя поэзия. - Журналы, печатные литературно-художественные журналы,
2 лет назад
  • Регистрация
  • 12.11.2015 10:07
  • Последний вход
  • 10 час. 44 мин. назад
  • Просмотры
  • 1,648 просмотров
  • Сергей Носов создал(а) стихи в дневнике ГАЛЛЮЦИНАЦИИ КАК ФОР...

    СТАТЬЯ ОПУБЛИКОВАНА В  ЖУРНАЛЕ  «СЕМЬ ИСКУССТВ» (ГАННОВЕР,  ГЕРМАНИЯ)  В  2016 ГОДу

     

     

     

     

            ГАЛЛЮЦИНАЦИИ   КАК   «ФОРМУЛА    ЛИТЕРАТУРЫ»

      

     

     

          

         Мы  не  собирались  создавать  строго  научное  или  особо  наукообразное  сочинение,  обращаясь  к  заявленной  в   заглавии  проблематике.   Однако,  поскольку  тема  данного  эссе с  виду способна  и  озадачить,  и  даже  показаться эдакой  клеветой  на  нашу  славную  литературу,  то  начнем  мы  это   эссе  -  для  разъяснения  темы  -    все  же  с  цитаты  из  медицинской  статьи  справочного  характера:   «Очень  многие  люди  склонны  думать,  что  галлюцинации  могут  возникать  только  у  людей  с  нездоровой  психикой,  белой  горячкой,  или  под  действием  наркотического  угара.  Но  это  далеко  не  так.   Возникновение  галлюцинаций  достаточно  сложный  процесс,  обусловленный  самыми  разнообразными   причинами,  и  их   наличие  совсем  не  означает,  что  человек  чем-то  болен…   Галлюцинации,   возникающие  у  здоровых   людей,  чаще  всего  называют  иллюзиями.» 

                В  свете   выше  приведенной  цитаты,  думается,    вполне  понятно,  что   как  особая  форма  грез  и  иллюзий   видения,  наваждения  и   «генетически»  весьма  близкие  к  ним  галлюцинации   легко  могут  становиться  своего  рода   властным  энергетическим  потоком,    питающим  художественную  литературу. 

            Эти  галлюцинации,  видения  и  наваждения  в  сравнении  с  обыкновенным  вымыслом,   обладают  как  бы   особой   духовной  плотностью  и  особой  реальностью,  реальностью  «тонкой  материи»   духа,  которой  буквально  пропитаны  все  психофизические  процессы,  не  сводимые  к  грубо  к  явлениям   грубо  материального   мира   и    простой  физиологии. 

            Вспомним  концовку  «Приглашения  на  казнь»   Владимира   Набокова:  «Мало  что  оставалось  от  площади. Помост  давно  рухнул  в  облаке  красноватой  пыли.  Последней  промчалась в  черной  шали  женщина,  неся  на  руках   маленького  палача,  как  личинку.   Свалившиеся  деревья  лежали  плашмя,  без  всякого  рельефа,  а  еще  оставшиеся  стоять,  тоже  плоские,  с  боковой  тенью  по  стволу  для  иллюзии   круглоты,  едва  держались  ветвями  за  рвущиеся  сетки  неба.  Все  расползалось.»  

            Это  -  исполненная  впечатляющего  натурализма  картина    исчезновения,  «расползания»  в  никуда  именно  наваждения,   галлюцинации,  которой,  собственно,    и  был  весь  мир   фантастической  тюрьмы,  описанный  Набоковым  в  «Приглашении  на  казнь»  во  всех  подробностях  и  с  утонченным   мастерством.

           Где  как  ни  в   «бесовском»  наваждении   или   «в  объятиях»  властной  галлюцинации   можно  увидеть  такую,  например,   сцену  -   вальс  обреченного на    казнь  героя  со  своим  тюремщиком:    «…тюремщик  Родион  вошел  и  ему  предложил  тур  вальса.  Цинциннат  согласился.  Они  закружились…»  А,  ведь,  этой,  невольно   запоминающейся  «картинкой»,   набоковское   «Приглашение  на  казнь»   едва  ли  не  начинается  -   услышав   свой  приговор,   его  герой,    Цинциннат,   едва   вернувшись   в  свою  камеру,      упоенно   вальсирует  со  своим  стражником  и  лишь  жалеет,  что  «так  кратко  было дружеское  пожатие  обморока»,   пережитое  в  фантастическом этом   вальсе.  

           Причем,  наваждение,  галлюцинация  в  набоковском художественном исполнении   -  отнюдь  не  фарс   и   не литературная   игра,  а    затягивающая  в  себя мучительная  реальность,  только  с  виду  красочная,  а  на  самом  же   деле  безнадежно  мрачная   как    и  любой  кошмар   и отчетливо напоминающая кое  вопиющее бесовское  колдовство,   неумолимо  «обволакивающее»    героя-жертву.

         Собственно,   любое   колдовство   тоже     есть    своего  рода  галлюцинация,  которая  в  итоге  волшебной  магии   является  на  смену    грубо  и  плоско  материальному  миру  вместе  с характерным  для  этого  мира   трезвым  «рассудочным»  сознанием.

          Это  мы  отчетливо  видим,  например,  в  «Петербургских  повестях»  Гоголя  и,  в  частности,    в   «Невском  проспекте». Околдованный неизъяснимой   дьявольской  красотой    распутной красавицы гоголевский   герой,   художник  Пискарев,  «носивший  в  себе  искру  таланта», трагически  покончил  с  собой:  «Бросились  к  дверям,  начала  звать  его, но  никакого  не  было  ответа;    наконец  выломали  дверь  и  нашли  бездыханный  труп  его  с  перерезанным  горлом.»  

          Таково  колдовство  красоты.  И  можно   твердо  сказать,  что  галлюцинацию,  вызываюмую  чарами сладостной  и  мучительной   красоты, Гоголь  изобразил  не  только  ярко,  но  и  очень  реалистично.         Между  прочим,  далеко  не  случайно,  что  именно  Гоголь,  ослепительной  женской  красоты   действительно,  на  наш  взгляд.    суеверно  боявшийся,  на  редкость     ярко  высказал  эту   фантастическую,  можно  сказать,  галлюцинаторную в  самой  своей  навязчивости   мистическую  «идею-ощущение»  -    женская  красота  губительна   и   распутна.

         Характерно даже  и   то,  что  в  преддверии  самоубийства  гоголевский Пискарев  находится  во  властных и  мучительных  объятиях  именно наваждения,  галлюцинации:  «…сновидения  сделались  его  жизнию, и  с  этого  времени  вся  жизнь  его  приняла  странный  оборот: он,  можно  сказать,  спал  наяву  и  бодрствовал  во  сне.»

           Отметим   и  следующее:  как  у  Гоголя, так  и  у  Набокова   видение,  наваждение   и  галлюцинация  есть  своего  рода   апофеоз  заполняющих  всю  жизнь   без  остатка    «извращений   души».

            Так,  в  «Приглашении  на  казнь»  Набоков  рисует  явно  извращенный  и  извращенческий  мир  -   рисует    с   затаенным упоением. 

             Например,  об  извращенно-патологической  «идиллии»   Цинцинната  с  его  тюремщиком,  Родионом,  мечтательно   и  изощренно  сказано:  «У  Родиона  были   васильковые  глаза  и,  как  всегда,  чудная  рыжая  бородища… Родион,  обняв  его  как  младенца,  бережно  снял,  -  после  чего  со  скрипичным  звуком  отодвинул  стол  на  прежнее  место...,  а  Цинциннат  ковырял  шнурок  халата,  потупясь.  Стараясь  не  плакать.» 

           От  этих  витиевато-ласкательных  строк    становится  отчетливо  мерзко   на  душе     -   галлюцинация  воплотившейся  в  «плоть  и  кровь»  жизни  вопиющей   мерзости   настолько   явственна  и   ощутительна,  что  ее,  кажется,  можно  даже  потрогать...

            Гоголь  в  сравнении  с  Набоковым в  своей  художественной  трактовке  наваждений-галлюцинаций   целомудреннее,  пожалуй,  даже  возвышеннее.

            В  «Невском  проспекте»  Гоголя  среди  наваждений-галлюцинаций    есть  все  же     отблески  какого-то  света  -  как  бы   отзвуки неведомого  чуда,  несказанной  гармонии, возвышенной    и  светлой   тайны,  хотя реально  свидетельствуют  они     вовсе   не    о  прекрасном,    а  таят  в  себе   лишь  одно  единственное -     обман   и    пошлость.

         Но  пошлость  -  все  же  паскудство,  а  у  Набокова  в  «Приглашении  на  казнь»  мы  видим  как  раз торжествующее,  упоенное   собой паскудство,  принявшее  облик   колдовского  наваждения-галлюцинации,  которой,  несомненно,  и  является  вся  описанная  Набоковым в  «Приглашении  на  казнь»  история  пресловутой    неудавшейся «казни»  Цинцинната.

          Показательно,  что течением  исторического  времени  галлюцинации-наваждения,  отраженные  в   художественной   литературе,  как  бы   духовно  деградируют   -  жутко-извращенного  в  них  становится  все  больше  и  больше.

           Исторические  горизонты в  ХХ  веке  становились  все  мрачнее  и  мрачнее,   -  и   литература   послушно  и  зеркально   отражала  это.

          У  Андрея  Платонова  в  «Котловане»  злобным  наваждением  становится  буквально  все   им  изображаемое.  Собственно,  никакой  «яви  жизни»  в  «Котловане»  уже  и  нет:  явью  становится   откровенная   галлюцинация  -  люди  роют  и  роют   котлован-могилу  сами  себе.

          Уже  и    саму  здоровую,  осмысленную  и  полноценную  жизнь  можно    назвать  в  контексте  «Котлована» лишь  галлюцинацией,   а отображенная   Платоновым   так  называемая    реальность  -   просто     запредельна,  недоступна  для   постижения здравым  умом,   как естественным  образом запредельны  «художественные детали»  подлинного  ада,  где  грешники  «поджаривают»  сами  себя   на  огне   всепожирающей   страсти,  веря  при  этом    в  счастье,  расцветающее  из  пепла  их  загубленных   жизней.

           Известно,  что  «пограничные»  состояния  сознания  -  между  сном  и  бодрствованием,  полуобморочным трансом  и  уравновешенным  «трезвомыслием»,  даже  между  психической  вменяемостью и  сумасшествием  -  очень  часто  обнаруживают  в  человеке  «сверхспособности»:   повышенную  восприимчивость   к  телепатии,  обостренную  интуицию,  элементы  ясновидения   и  пр.  Эти  состояния  используют   врачи-психотерапевты  и профессиональные маги,  стремясь  вызвать у  своих  клиентов-пациентов  галлюцинации    своего  (или  их)    уже реализованного   намерения  в  целях     последующей  действительной    материализации   этого  намерения  в  физической  жизни…

            В  известном  смысле    подобную  материализацию  наваждений-галлюцинаций   мы  нередко  наблюдаем  и  в  художественной  литературе.

            И  мы всерьез   можем  назвать  истинного  писателя-творца   магом  или  волшебником,   каковыми,  кстати  сказать,   некоторые   выдающиеся  писатели   (тот  же  Набоков, например)  себя   втайне  и  считали.

            Только  всегда  ли   являются   писатели  такими,  уж,  добрыми  волшебниками,  милыми  чудесниками,   славно  «насылающими»   на  читателя  светлые  колдовские    чары  своих   добрых  и  милых  чудес?  -    Едва  ли.   Ведь,  взял,  да,  и создал   уже  в  зрелые  годы   Набоков свою    знаменитую   теперь   на  весь  мир  «Лолиту»  -   выпустил  в  мир  свою  двенадцатилетнюю    «фею  любви»,  обворожительно  греховную  до  умопомрачения…   И  все  теперь,  вопреки  уголовным  занонодательствам  разных  стран   мира    и  всеобщей  праведной  борьбе  с  педофилией,    в   это   наваждение,  как  зачарованные, верят  и     верят   -  фильмы  про  «Это»   или  о  том  «Как  Это  было»  снимают ,  сами  себя  Лолитами  называют  и  играют  в  то,  что  их,  таких  нежных,  хрупких  и  маленьких,    соблазняют  здоровенные  дяди  с  большими  усами (и  не  только   усами)… 

             И  зачем  все  это   было   «измыслено»    таким,  несомненно,   ярким   и  необычайно  умным писателем   как  Набоков?   Да,   и   не  просто  «измыслено»,  а  выпущено  в  мир  как   гипнотически  действующая  галлюцинация,  вскоре  ставшая  вполне  массовой  в  силу  свойственной  ей   необычайной   «духовной  плотности»,  почти  материальности. 

            Ну,  что ж,  приходится теперь  жить   и  с  тем,  что   множатся  у  нас  уже  и  Лолиты…  Делать  нам    с  этим  уже   нечего   -   искусство  есть  искусство,     магия  есть  магия,  а  колдовство  есть  колдовство.   И  сила  «оных»  огромна.

             Мы  подозреваем,  между  прочим,  то   многие  художники   слова  так  или  иначе  (сознательно  или    бессознательно)  пользуются  своей  неординарной,  иногда  просто   необычайной    духовной   энергетикой    в  творчестве,  внедряя  ее  в  создаваемые  ими  образы,  как  бы  пронизывая  ею  свои   произведения.  И  это  не  всегда   замечательно,  а  порой  -  небезопасно  для  читателя  в  духовном  плане,  может «заразить»   или    околдовать    как  «флюидами»  красоты  и  добра,  так  и   «испарениями»  уродства  и  зла.

           И  художественное   творчество  тогда    становится    откровенной   разновидностью  магии.   

             Вспомним  хотя  бы  роман  Достоевского  «Бесы».

             Откуда  взял  Достоевский,  что  революционеры  намеренно  творят  одно  лишь  зло  и  злонамеренно  утверждают   «царство  зла»  под  прикрытием  идеалов   добра,    являясь  в  действительности  самыми   настоящими,    самыми   реальными  бесами?    Из  знаменитого  тогда  нечаевского   дела  с  убийством  студента  Иванова   в  «эпицентре»?   Вряд  ли.    Это  был,  конечно, живописный  и  крайне  мрачный  эпизод  русской  революционной  истории,  но  не  более   того.   Героизма,   благородства,  идеализма  и  самопожертвования  «ради  блага  народного»  многих  и  многих  сотен  русских  революционеров  этот  эпизод  не  отменяет. 

            Дело  же   в  действительности  состоит   в  том,  что  Достоевский  (как  и  Гоголь,  как  и  Эдгар  По,  Кафка  и  многие  другие  писатели-творцы)  был,  прежде  всего,   визионером и  отчасти  магом -      был  способен     как  художник  слова  видеть   иную  реальность,  чем  обычные  люди,  реальность  духовных  сущностей,  духовных  субстанций,  окружающих  материальную  жизнь  и  отчасти  растворенных  в  ней,  а  затем   умел гениально   воплощать  эту  невидимую  реальность   в  художественной  литературе.   

            Подобную  «иную  реальность»,  невидимую  для  обычного  человека, Достоевский,  несомненно, и  видел,  и  любил  

    (отчасти   бессознательно)     и  потому    чаще  всего  и  отображал.   Причем,  не  только  в  «Бесах»,  но  в  той  или  иной  мере  во  всем  своем  творчестве.

            Или  вспомним  Блока.

            Конечно,  в  его     революционной   поэме  «Двенадцать»    есть    «бесовщина»,  о  чем  уже  в  революционные  годы  писал  отец  Павел  Флоренский.

             Чувствуется,  отчетливо  чувствуется  в  «Двенадцати»,  что   это  -    апофеоз  настоящей  бесовской  вакханалии,  апофеоз  ее колдовского темного   угара,  напоминающий  «пляски  смерти».    Ничего духовно  светлого,  никакой  действительно  очищающей революционной грозы,   никакого  духовного  преображения  в  поэме  нет  и  в  помине   -    только  разгул  диких  страстей,  дикой  воли,  причем,  воли    именно  бесовской.

            Александр  Блок  тоже   был  визионером.  И  он,  как  Достоевский,  как  Гоголь,   отчетливо   видел  несветлые  «миры  иные».   Только  Блок  имел  несчастье   в  финале   жизни  этим  своим  визионерством   поэтически  вдохновляться  -   слушать  «голос  революции»    и  т.  д.  И  финал   жизни  Блока  оказался  потому   особо  трагичен   -    как  возмездие  за духовное слияние  с  миром   нечисти  и  зла  Блок  «потерял  дар  речи»,   потерял  способность  творить,  а  в  конце  концов  и  жить.

           Но,  ведь, глубоко несчастлив  был в  конце  жизни и  Гоголь.    Героев   его  «Мертвых  душ»   Николай  Бердяев  не   случайно  назвал   «духами  русской  революции»  в своей знаменитой  одноименной  брошюре   революционных  лет  -   это  действительно на  самом-то   деле    настоящие  мерзкие  бесовские   хари,  все  эти  Ноздревы,  Собакевичи,  Плюшкины,  Коробочки.  Они  -  вневремены,   они   есть    -  бесы,  всегда  так  или  иначе    орудующие  в  жизни    и   в  благоприятных  для   духовной  нечисти  условиях   непременно  становящиеся   «движущими  силами  нашей  революции».     

             И сам   Гоголь  прекрасно  понимал,   что  он  создал,  кого  и  зачем  выпустил   «на  Свет  Божий»…  Это  и  мучило  Гоголя,  неописуемо  терзало  его  в  финале   жизни. 

            К  тому   же  трагедия  Гоголя  еще  и  в  том,  что  своим  духовным   взором он  видел   только  зло  и  уродство.  Ведь,  невыносимо   больно    быть,   например,   ясновидящим,   как  бы  прикованным «свыше»  только  лишь  к  созерцанию   ада   кромешного…  А  вопреки     всему  детскому   веселью  и  юмору  «Вечеров  на  хуторе  близ  Диканьки»   Гоголь  таковым  и  был  -   страдальцем,  вечно  созерцавшим    «сцены  из  жизни  Ада».

                Блок,  как  и  его  духовный учитель,  Вл.Соловьев,   визионером  быть  сознательно  стремился. 

              Со стремления  к  визионерству  Блок  и  начинал  свой  творческий  и  духовный  путь.  Только  видел  ли  действительно  Александр Блок   неземной  свет  небесной  женственной  красоты  вслед  за  Вл. Соловьевым   или  просто    подражал   своему  кумиру  и  учителю?  -   Нам  кажется,  что  ближе  к  истине  второе:  только  подражал,  погружался  в  пучину   юношеского  вымысла,  а настоящего  «света  небесного»  так  и  не  увидел  и  в  творчестве  своем  не  запечатлел.  Действительно   увидел   духовным  взором  и  запечатлел  в  своей  поэзии  Блок  одно  единственное   -   «страшный  мир»,  не  лишенный  прекрасного,  но  жестокий  и  трагический,   наполненный  мятущимся,  не  знающим  умиротворения       демонизмом.

             А,  вот,  от личного  облика  и  творчества  Вл.Соловьева  действительно  веет   неземной  гармонией  и  мистическим    неземным  Светом, воистину «светом   небесным».  Это  абсолютно  очевидно.

             Дело  даже   не  в собственно  философском  или  нравственном  содержании   конкретных  и  особенно  больших  сочинений   Вл. Соловьева,  -   таких  как  «Оправдание  добра».   Дело  в  том,  что  все  эти   соловьевские  произведения  могли быть   написаны  только  в  особом  состоянии  сознания    -    состоянии   надмирного  духовного  «парения»,  когда  зримы  и  близки  светлые  и  прекрасные  «миры  иные»,  а      бесконечно   мала  и  далека  вся  проза  земной  жизни,  вся  ее  сутолока,    духовная    ущербность.   

           Именно  этим  творчество  Вл. Соловьева  и   притягивает  к  себе  самых  разных  людей  разных  поколений  и  мировоззрений,  для  которых  сами  философские  построения  Вл. Соловьева  подчас  «темны»,  далеки  и  непонятны,   притягивает     -  воистину  как  мистический  духовный  магнит,   как   сгусток   пронзительно   светлого  духовного  излучения.

            Так  что  духовный   свет  -  это  тоже  реальность  художественной  литературы.

              Только  все  же  так,  уж,  исторически   сложилось,  что      более   рельефно,  выпукло   и  зримо   отображены  художественной  литературой  духовные  явления  и    силы   мрачного,  демонического,   а  порой  и   действительно  бесовского   свойства.  Без    Мефистофелей  и    Воландов  разного  калибра,  без    видений,  наваждений,  галлюцинаций    и  несветлых  «чудес»  с  ними  связанных,  художественная  литература    почти  никогда  не  обходилась.

            С  позиций  неукоснительного  жизненного  реализма  и  даже  просто  по  человечески  это,  может  быть,  и  вполне  понятно,  но  все  таки   жаль…   

     

     


    СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРЕ:

    Носов  Сергей Николаевич.  Родился в Ленинграде ( Санкт-Петербурге)  в 1956 году. Историк, филолог,  литературный  критик, эссеист  и поэт.  Доктор  филологических наук и кандидат исторических  наук.  С 1982 по 2013 годы являлся ведущим сотрудником   Пушкинского Дома (Института Русской Литературы) Российской Академии  Наук. Автор большого числа работ по истории  русской литературы и мысли и в том числе нескольких   известных книг  о русских выдающихся  писателях и мыслителях, оставивших свой заметный след в истории  русской культуры: Аполлон Григорьев. Судьба и творчество. М. «Советский писатель». 1990;  В. В. Розанов Эстетика свободы. СПб. «Логос» 1993; Лики творчестве Вл. Соловьева СПб.  Издательство «Дм.  Буланин» 2008;  Антирационализм в художественно-философском творчестве  основателя русского славянофильства И.В. Киреевского. СПб. 2009. 

        Публиковал произведения разных жанров  во  многих ведущих российских литературных журналах  -  «Звезда», «Новый мир», «Нева», «Север», «Новый журнал», в парижской  русскоязычной газете  «Русская мысль» и др.  Стихи впервые опубликованы были в русском самиздате  - в ленинградском самиздатском журнале «Часы»   1980-е годы. В годы горбачевской «Перестройки»  был допущен и в официальную советскую печать.  Входил как поэт  в «Антологию русского  верлибра», «Антологию русского лиризма», печатал  стихи в «Дне поэзии России»  и «Дне поэзии Ленинграда» журналах «Семь искусств» (Ганновер), в  петербургском  «Новом журнале», альманахах «Истоки», «Петрополь»  и многих др. изданиях, в петербургских и эмигрантских газетах. 

    После долгого перерыва  вернулся в поэзию в 2015 году. И вновь начал активно печататься как поэт – в журналах «НЕВА», «Семь  искусств», «Российский Колокол» , «Перископ», «ЗИНЗИВЕР», «ПАРУС», «Сибирские огни», «АРГАМАК»,  «КУБАНЬ».  «НОВЫЙ СВЕТ», « ДЕТИ РА», «МЕТАМОРФОЗЫ»  и др.,   в  изданиях  «Антология Евразии»,»,  «ПОЭТОГРАД»,  «ДРУГИЕ», «КАМЕРТОН»,   «АРТБУХТА»,  «ДЕНЬ ПОЭЗИИ» ,  «Форма слова»  и «Антология литературы ХХ1 века», в альманахах « НОВЫЙ ЕНИСЕЙСКИЙ ЛИТЕРАТОР», «45-Я  ПАРАЛЛЕЛЬ», «Под часами», «Менестрель», «ЧЕРНЫЕ ДЫРЫ БУКВ», « АРИНА НН» ,  в сборнике посвященном 150-летию со дня рождения К. Бальмонта, сборнике «СЕРЕБРЯНЫЕ  ГОЛУБИ(К 125-летию  М.И. Цветаевой) и   в целом ряде  других   литературных  изданий. В 2016 году стал финалистом ряда поэтических премий – премии  «Поэт года», «Наследие»   и др.   Стихи переводились на несколько европейских языков.  Живет в Санкт-Петербурге.  

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

    myblog 10 час. назад
  • Сергей Носов создал(а) стихи в дневнике СНОВИДЧЕСТВО В РУССК...

    СТАТЬЯ ОПУБЛИКОВАНА В ЖУРНАЛЕ  «НЕВА»  2015,  № 11

     

     

     

     

     

    С.Н.НОСОВ

     

    СНОВИДЧЕСТВО    КАК   ЯВЬ    РУССКОЙ  КУЛЬТУРЫ

     

     

             В  основе идеи  и  самой  темы  данного эссе  достаточно   (но  не  произвольное!)  уподобление  -   определенного  состояния  русской  культуры  прошлого,  определенных  ее  реалий,  определенных  веяний  в  ее  недрах,  так  называемому    «сновидчеству»  наяву,  когда  похожие  на  сновидения  миражи  и  грезы   начинают  властвовать  в  культуре  над  ощущением неуничтожимой, объективной  и  материальной  яви  жизни.

       Тогда,  в  этом  «сновидческом   Зазеркалье»,  кажущееся,  грезящееся,  спонтанно  рисуемое  воображением  и  столь  же  спонтанно  рождаемое  нежданной  интуицией  оказывается  не  только  первостепенно  значимым,  но  порой  и   единственно  истинным.

              Понятно,  что  таким  образом  известное  состояние  культуры  уподобляется  известному  психофизическому  состоянию  человека  -  состоянию  сна,  погружению  в  сновидения.  И   так    же    очевидно,  что  ничего безупречно  достоверного  на  естественно-научном  уровне     в  основе  данного  уподобления  нет  и  быть  не  может.  Есть  же  -  сопоставление  процессов  в   сознании  человека  и  процессов  в  культуре,  призванное  в     выявить  нечто  новое  и  сущностно  важное  в реалиях     отечественной  культуры,  но  -  не  более.

     

                           ________________________________

     

               «Вещество  культуры»,  ее  внутренние  составляющие,  ее  идейно-эмоциональные  и  психологические  первоэлементы  вовсе  не  находятся  в  статическом,  неизменном  состоянии,  но  подвержены  порой  разительным  внутренним  метаморфозам.  Они  могут  выглядеть  жесткими,  определяемыми  диктатом  рассудка,  расчета,  здравого  смысла  и  утилитаризма   или,  наоборот,   погруженными  в  стихию  анархической  свободы,  когда  все  решает  сила  и  власть  вольного  воображения,  неуправляемой  спонтанной  интуиции, ярких  фантастических  грез  и  ошеломляющих,   гипнотизирующих   снов. 

                В  «перегревшейся»  от  не  находящих  исхода  внутренних  противоречий  культуре  обычно  мощно  нарастают  центробежные  силы,  обеспечивающие  переход  или,  скорее,  скачок   культуры  в  иное  и  кажущееся  спасительным  состояние  -  в  некое  внерациональное  по  своей  сути,  «сновидческое»  инобытие,  в  котором  обретают  долгожданную  свободу  скованные  прессом   чрезмерно  жесткой  действительности  жизни    стремления,  верования  и  надежды.  

                       Русской  культурой  в  Х1Х-ом  столетии,  а,  точнее,  в  середине  этого  столетия  было  пережито  нечто  подобное,  а  именно  -  вызванный    внутренним  кризисом,  как  итогом  разочарований  в  путях  российской  европеизации,  переход  в    сновидческое  «зазеркалье»,  в  котором  оживают  и  до  известной  степени  заменяют  явь  сновидческие  грезы,  пророчества  и  мечтания.

            Тогда  в  русской  культуре  совершенно  определенно     разрастались  в  самых  разных,  самых  неожиданных  и  даже  причудливых  обличьях  внерациональные  элементы,  в  значительной  мере  не  согласуемые  с  «культом  разума»,  строгой  логики  и  всепобеждающего  здравого  смысла.

             Рука  об  руку  с  этой  инъекцией  в   отечественную культуру    воинствующего   антилогицизма  разрасталась  и  роль  в  ней  «сновидческого»  духовного  опыта,  опыта  внерациональных  прозрений  и    грез,   противопоставляющих  прозаической  яви  жизни  плоды  воображения,  переплавленные  в  красочные  сны.

               Можно  утверждать  и  следующее:  если  культура  -  это  некий  общий  взгляд  на  окружающий  мир,  взгляд  живых  людей  и  взгляд  живыми  глазами,  то  в  известном  смысле  и  культуре,  как  и  самой  человеческой  жизни,   должны  быть  знакомы  такие  состояния  как  эйфория,  стресс  или,  наоборот,  забытье  сна,  сновидческих  грез  и  покоя.

            Сон  как  определенное  психофизическое  состояние  есть  состояние  человеческого  сознания,  которое  можно  назвать  предельно  раскрепощенным  и  свободным:  сковывающее  воздействие  здравого  смысла  отсутствует,  обуздывающая  сознание  власть  рассудка  практически  бездействует,  спящий  совершенно  свободно  плывет  по  волнам  своих  сновидческих  грез,  полностью  расставшись  в  своем  сознании  с  властью  «холодной   рассудочности» и  диктуемым  ею  представлением  о  возможном  и  невозможном,  реальном  и  ирреальном,  кажущемся  и  действительном.

               Сны  при  этом могут  быть,  тем  ни  менее,    названы  и  иносказанием  о  действительности,  причем,  иносказанием  в  известном  смысле  художественным  -  в  любом  сне,  как  и  в  художественном  произведении,  практически  неизбежны  вымысел   и   иносказание,  в  снах  обычно  присутствует  своя   сложная символика  и  сны,  хотя  нередко  и достаточно  абсурдны  на  вид,   далеко  не  бессодержательны  и   далеко  не  бессмысленны.

                  Потому и  культура,  в  которой   явственно  проявляются  и  значимы    элементы,  называемые  нами  «сновидческими»,      опирается на  мышление  образами,  ассоциациями,  иносказаниями,  аллегориями,   гиперболами.

    И,  конечно  же,  в  такой  «сновидческой»  культуре  неизбежно  начинает властно  проявлять  себя,  а  порой  и  господствовать  художественное  первоначало.

     

                                  ____________________________________

     

               Чтение  гоголевского  «Носа»  самым  натуральным  образом,  если  позволительно  так  выразиться,  переносит  нас  в  зыбкую  ирреальность  сновидения.  Муки  майора  Ковалева  из-за  необъяснимой  потери  собственного  носа  -  муки  забывшегося  беспокойным  сном  человека,  страхи  и  тревоги  которого  причудливо  трансформировались  в  навязчивое  сновидение.  Попав  во  власть  этого  сновидения,  майор  Ковалев  очутился  в  совершенно  ирреальном  мире,  где  здравый  смысл  уже  не  хозяин,  где,  так  сказать,  обычное  «дважды  два»   парадоксальным  образом дает  уже  не  привычное  четыре,  а,  например,  пять  или  какую  угодно  другую  числовую  величину.

                 Так,  можно  сказать,  классическим  образом  сон  превратился  в  художественное  произведение,  а,  соответственно,  и  в  явление  культуры,  нечто  иносказательно  говорящее  и  о  той  реальности,  в  которой  жил  гоголевский  герой,  и  о  нем  самом.

     Сновидению  на  самом  деле  очень  легко  превратиться  в  явь,  но  -  в  явь  культуры,  конечно,  а  не  самой  живой  материальной  жизни.  Просто  за  этим  процессом  надо  следить  и  попытаться  различить  в  нем  некие  общие  закономерности.

               Конечно,  навязчивое  сновидение  гоголевского   майора  Ковалева,  прежде  всего,  комично,  а  гоголевская  повесть  «Нос»  имеет  чисто  художественную  ценность.  Культура  же,  само  собой  разумеется,  не  состоит  из  одной  художественной  словесности  или  даже  из  одного  искусства.

    Тем  не  менее,   склонная  к  алогическому  самовыявлению  свобода    грез  -    хозяйка  мира  сновидений  -  способна  при  тайном  и  явном  посредстве   воображения  человека проникать  и  в культуру  в  целом.

               Так,  с  этой  точки  зрения  и  безмерно  мрачный  взгляд  на  Россию  Чаадаева,  и  полностью  противоположный  ему  радужный  взгляд  на  Россию  первых  славянофилов  -  вполне  «сновидческие»,  равным  образом  не  вытекающие  из  строго  логического  обобщения  фактов  русской  жизни  и  истории,  но  основанные   на  их весьма   внерациональном  спонтанном,   «сновидческом»  видении.

    При  этом  и  у  Чаадаева,  и  у  первых  славянофилова   (И.В.Киреевского,  А.С.Хомякова,  К.С. Аксакова)  объективное  знание вытесняют    живые  личные эмоции,  а    яркое  воображение  с  успехом   заменяет  строгую  логику.  И  в  обоих  случаях   лишь  кажущееся,  грезящееся    фактически  принимается  за  действительность  -  точно  также  как  и   в  сновидениях.

              Известная  славянофильская  концепция  «сердечного  знания»,    соединяющего  в  себе интуицию,  живые  чувства  и  веру,    более  всего  интересна   как  выражение  характерного в  России не  только  для  славянофилов    недоверия   к  «чистой  логике»,  отвлеченному  разуму  и  откровенного  стремления к  осмыслению  жизни  в  рамках  именно  «сновидческого»  опыта  внерациональных художественно-философских прозрений.          

               Совершенно  естественно,  что  идеализировать  подобное  «сновидческое»  мировосприятие,  сколь  бы  ни  было  оно  порой  сродни  художественным  «озарениям»,    едва  ли  стоит.   Его  теневая  сторона  заключена  в  самой  его  природе  -  в  неизбежной  податливости  того,  кто  верит  в  его  правду,  своим  субъективным  фантазиям,  грезам,  мечтаниям,  которые   совершенно  непроизвольно   принимаются в  таком  случае  за  наития  и  необыкновенные  прозрения,  хотя  при  их  помощи  желаемое    лишь хитроумно   выдается  за  действительное.

               Характерно,  что  те  же  славянофилы сами    очень  быстро  попали  в  далекое  от  всего  действительного  царство  грез  о  небывалом  и  чудесном  «золотом   веке»  русской  жизни,  грез,  очень  похожих  на  забытье  сладких  снов. 

                Однако,   при  всем  сказанном  некая  «сновидческая»  стихия    объективно  есть  одна  из  существенных  и  отнюдь  не  всегда  болезнетворных  реалий   старой  русской   культуры.

     Думается,  в  немалой  мере  именно  она  проясняет  природу  того  бездеятельного    «сна»  старой  русской  жизни,   который  казался  столь  гнетуще  скучным  лермонтовскому  Печорину  и  столь  сладким  гончаровскому  Обломову. 

             Вполне  понятно,  что  внешний  признак  погружения  в  сон  -  полная  неподвижность  спящего.  Подчеркнем  в  этой  связи  любопытную,  на  наш  взгляд,  историософскую   деталь  -  обвинение  в    неподвижности  в  «вечном  сне»  было  едва  ли  не  основным  обвинением,  предъявлявшимся  русской  жизни  на  протяжении  всего  Х1Х-го  столетия.

     Отупело-неподвижной  казалась  николаевская  Россия  покидавшему  ее  Герцену.  Огромной  сонной  «обломовкой»  изобразил  патриархальную  Россию  Гончаров,  создав  в    историософском  подтексте  романа  «Обломов»  действительно  эпохальный  по  значению  портрет  России  и  русского  человека.

              Любопытно  отметить,  тем не  менее,    и   то,  что  патриархальный  покой  русской  жизни  был  многими  в  России   все  таки   ценим  -  в  нем   нередко видели  и  духовную  ценность,  и  залог  благоденствия. 

             В  идиллию  патриархального  покоя  русской  жизни  верили,  как  известно,    не  одни  славянофилы    но  и  такой,  казалось  бы,  вечно  мятущийся  и  бунтующий представитель  отечественной  культуры  как  Ап. Григорьев.

      Не  лишне  упомянуть,  что  незыблемый  имперский  покой  самодержавной  России,  противоположный  буржуазной  «меркантильной  суете»,  любил  и  ценил  Конст. Леонтьев, что  и  Победоносцев  далеко  не случайно  делал  ставку  именно  на  незыблемость,  неподвижность  традиционных  сословных  устоев  жизни  в  России   и  неколебимость  самодержавного  «единоначалия».

              Наконец,  симптоматично  и  то,  что  как  к  могучему,  но  спящему  богатырю  относились  к  многомиллионной  крестьянской  России  русские  революционеры  народнической  эпохи.

             Пусть  стремление  народников  во  что  бы  то  ни  стало   разбудить  Россию   отчасти  и  напоминает  обычную навязчивую  идею, легко овладевающую  ультрарадикалами   всех  мастей,  но  восприятие  революционерами-народниками  русской  жизни  как  погруженной  в  трагический  вековой  сон,  несомненно,  подспудно  связано   с  неотрицаемыми  и  существенными  тогдашними   реалиями  российского  бытия.

            Можно  с  некоторыми  основаниями  назвать  представление  о  вековом  сне  русской  жизни,  столь  широко  распространенное  в  Х1Х-ом  столетии,  и    мифологическим.

     Однако,   достаточно  сопоставить   русскую  жизнь  и  историю   Х1Х-го  века,  действительно  знавшую  не  только  покой  сна,  но  и  свои  потрясения  -  Отечественную  войну  1812  года,  восстание  декабристов,  эпоху  «великих  реформ»  Александра  II  -   например,  с  историей  Франции  того  же  века,  чтобы  наглядно  увидеть,  что  такое  чужеродный  «сновидческому»  покою  исторический  динамизм,  динамизм  в  жизни  национальной  культуры  и  всей  нации.

              В  разительном  контрасте  с  тогдашней  российской  историей  историю  Франции  Х1Х-го  столетия  можно  образно  назвать  буквально  мучимой  «бессонницей»  социальных  и  политических  страстей  и  противоборств.  Соответствующие  черты  затянувшейся  «бессонницы  духа»,  которая  может  восхищать проявляемой  в  ней жизненной   энергией  и интенсивностью,  а  может  казаться  и  мучительно  беспокойной  и  изнурительной,  носит  и  французская  культура  данного  исторического  периода  -  от  идей  Великой  Французской  революции,  временами  в  ней  тогда   оживавших,  до  идей  Парижской  коммуны,  от  Гюго  до  плеяды  французских  «проклятых  поэтов».

                  И   в  сравнении  с  очень  динамичной французской  жизнью  и  культурой  Х1Х-го  столетия  русская  жизнь  и  культура  того  же  исторического  времени,  действительно   таит  в  себе  нечто  «сновидческое»  -  таит  забытье    снов,  нередко  чудесных  и  поэтичных,  забытье философских   грез  и  утопических  мечтаний,  и,  наконец,  бездеятельное  с  «забытье»  самой  жизни,  такой  неподвижной  в  российской  глуши  и  такой  беззаботной,  напоминающей бесцельное порхание  прекрасной  бабочки,  в  светских  салонах    российских  столиц.

                  Сны  и  грезы   русской  культуры,  по  своему  выражающие  некий  культ вдохновенного  мечтательства  о  торжестве  прекрасного  и  истинного  явно  не  согласованы  с  прозаической  явью тогдашней  русской  жизни.  Но,  с  другой  стороны,  они  столь  же  явно были   питаемы  именно  умиротворенным  покоем  жизни,  располагающим  к  «сновидческому»  забытью,  которое  можно  назвать  и  как  бы  художественным  состоянием  культуры,  весьма  творчески  плодотворным.                       

                И если  подобным  образом  ставить  вопрос  о  «сновидчестве»  в  культуре, то    «спящая  культура»  отнюдь  не  бездействует  -  она  пребывает  в  «зазеркалье»  художественных,  философских,  а  порой  и  мистических  сновидений,  выглядящих  нередко  более  живыми  и  духовно  осмысленными,  чем  самая    кипуче-деятельная  явь. 

              Отметим  и  то,  что    сон  как  состояние  человеческого  сознания,  которое  мы  по  принципу   аналогии как  бы  переносим  на  процессы  и  доминанты  в русской  культуре  -  состояние  не  только  покоя,  но  и  уединения,  отгороженности  от  внешнего  мира.

    В  этом  смысле все национальные  грезы,  -  как  порой  кошмарные  сновидческие  фантасмагории,  так  и  сладкие  сны  об  идиллической    жизни,    -  означали  погружение культуры   в  свой  внутренний  национальный  мир  и  ее  самоизоляцию  от  мира  внешнего,  «чужого». 

             В  подобном  состоянии  в русской  культуре  легко  и  естественно  рождались  противопоставления  «своего»  и  «чужого», родной   России  и  чуждого  ей  Запада  и  пр.,  свойственные  не  только  славянофилам  и «почвенникам»,  но  и,  например,  революционно  настроенному  Герцену,   свято  верившему  вместе  с  другими  народниками  в  русский  «общинный  социализм»,  чуждый  мещанскому  и  буржуазному  Западу.

     

                                             ______________________________________    

     

    Сновидческий  мир,  вторгаясь  в  культуру  и  утверждаясь  в  ней,  становится как бы  самодостаточным,  глубоко  отстраненным  от  мира  дневной  яви  жизни,  в  которой  царствуют  свои  «рассудочные»  законы  и  действительно  только  то,  что  существует  совершенно  объективно.  В  снах  и  грезах  же,  наоборот,  воистину   торжествует  над  материальной  явью   жизни все,  явленное    только   в  субъективном  человеческом      сознании.

     

                                  _____________________________________

     

           С  середины  Х1Х-го  века  стихийная  самоотдача  всему  тому,  что  значимо  только  для  индивидуального,  личностного  и  потому   внешне субъективного  сознания,  на  наш  взгляд,  очевидна  во  многих  и,  причем,  самых  разнородных  явлениях  русской  культуры  и  мысли.

     То,  что  людям  только    кажется  или  «снится»  начинает тогда   восприниматься  как  нечто  реально  существующее.  Это  отразилось  даже,  например,  на  профессиональных  убеждениях  русских  историков.

            Так,    видный  историк  демократической  ориентации,  Костомаров,  утверждал,  причем,  говоря  о  содержании  русской  истории:  «Если  бы  какой- в  самом  тесном  горизонте  без  прошедшего  и  будущего…  Наши  воспоминания  не  далее  вчерашнего  дня;  мы,  так  сказать,  чужды  самим  себе.»

              За  «сновидчеством»  в  культуре  нетрудно  видеть  погружение  в  мир  личных  переживаний,  в  мир  собственной  души,  который  почти  неизбежно  становится  замкнутым.

     Когда  Розанов    писал  о  бесконечной  уединенности  души  Гоголя  и,  сетуя  на  то,  что  в  русской  литературе  вообще  забыта   неуничтожимая  явь  жизни,  называл  гоголевских   героев  только  грезами,   он  был  в  чем-то  очень  важном  глубоко  прав. 

    Гоголевских  героев  действительно  можно  воспринимать  как      грезы,  видения, столь  же субъективные,  сколь  субъективны  все  фантомы  снов.  

    Конечно,  с  тем,  что  происходит  и  может  происходить  в  реальной  жизни  такие  ожившие  эманации  сознания  писателя   были глубоко  связаны.  Но   все  же  отображают  эти  эманации  не  саму  жизнь,  а  лишь  сны  о жизни,  хотя  бы  и  исполненные  глубокой  символики,  глубокого  смысла.

    И  Гоголь  -  фигура  для  русской  культуры  его  времени все   очень  характерная, знаковая,  позволяющая  говорить    об    особом  «почерке»   отечественной  культуры   той  поры.

             Можно  говорить  и  о  завидной  самоуглубленности  «сновидческой»  культуры,  о  характерной  для  нее  стихии    самопознания,  которая  простому  неприятию   «чужого»  внешнего  мира  отнюдь  не  равна.

     Но  все  таки    культура,  в  которой  разрастаются  «сновидческие»  элементы,  «сновидческие»  грезы  и  мечтания,  как  бы  не контактна,  погружена  в  свой собственный    мир.

      Такая  культура  почти  неизбежно  связана  с самоизоляцией,  когда  собственное  «я»   заменяет  человеку  или  народу  весь  окружающий  универсум,  весь    внешний   мир.

       И  нетрудно  заметить,  что  многие  крупные  явления  в  русской  культуре  Х1Х-го  века  с  подобной    самоизоляцией,  с  представлением  о  том,  что  Россия  -  это  и  есть  весь  нужный  мне  или  нам  мир,  любимый,  ценимый  и  подлинный,   -   были  неразрывно  связаны.              

             Причем,  для  русской  культуры  самоизоляция  и  самопоэтизация,  навеянная  культом  мечтаний,  снов  и  грез о  чудесном  в  национальной  жизни,   отображались  не  только  в  череде  противопоставлений  «своего»  и  «чужого»  -  патриархального  покоя  на  Руси  и  меркантильного  «броуновского  движения»  на  Западе  и    т. д.  -  они  выразилась   и   в  усвоении  в  русской  культуре  механизма  мышления   и  творчества,  при  котором  объективистский  анализ  явлений  жизни  теряет  свое  значение  как   сугубо  «рассудочный»  и  потому  глубоко ложный. 

    На  смену «рассудочному»  объективизму  в  России пришла  вера  в  правду  непосредственных,  живых  чувств   и  фактически  нераздельных  с  ними  личных  упований,  грез,  мечтаний  и  надежд,  которая   исподволь утверждала  внерациональную  «сновидческую»  вселенную  познания  и  творчества.

                В  этой  внерациональной  вселенной  сон  становится  неизмеримо    важнее  яви,  видение  -  несравненно   значимее  реально  видимого. 

     

              ________________________________________________________

     

     

                   Один  из  идейных  недоброжелателей  Достоевского,  Петр  Ткачев,  раздраженно,  но,  в  сущности,  далеко  не  глупо  писал  о  том,  что  в  романах  писателя  мы  видим  лишь  авторскую  «самобеседу»,  что  персонажи  Достоевского  играют  роль  неких   разноцветных  «этикеток»  его  собственной  личности,  что  в  своих  произведениях  Достоевский  не  выходит  на  пределы  своего  личностного  «я»,  а,  наоборот,  погружается  в  себя,  красочно  живописуя  различные  идеи,  символы  и  образы,  безостановочно  бродящие  и  сталкивающиеся  в  его  сознании.   

      И  в  контексте  нашего  понимания  «сновидчества»  в  литературе  и  культуре  заметим  и  подчеркнем,  что  писатель  и  мыслитель,   не  выходящий  в  своем  творчестве  за  пределы  своего  личностного  «я»  и,  тем  не  менее,  извлекающий  из  этого,  казалось  бы,  столь  субъективного  личностного  «я»    живой  и  красочный  мир   -   типический  сновидец, трансформирующий  свои  личные  сны  и  грезы  в многомерные, отображающие  все  краски  жизни  художественные  творения.

               Кстати  говоря,  сновидения,  порожденные,  конечно  же,  личностным  «я»  спящего,  метаморфозами только  лишь его  сознания  и  только  лишь его  внутренними  переживаниями,  почти  никогда  не  выглядят    неким  личностным  монологом  -  они    причудливо и    мозаично  имитируют  всю  жизнь:  произошедшие  в  ней  конфликты  и  столкновения,  споры  и  ссоры,  встречи  и  разлуки,  обретения  и  утраты.  Поэтому  то, в  частности,  что  писал  о  Достоевском  Ткачев,  а  затем   приблизительно  в  том  же  духе  и  Бердяев    отнюдь  не  отменяет  подлинность  открытого Бахтиным  диалогизма  в  творчестве  Достоевского  -    сон   тоже может  быть  диалогом,  причем,  не  только  диалогом  или  спором  спящего  с  самим  собой,  но  и  его  диалогом  со  всем   окружающим  миром.

              Известно,  что  сновидения  почти  никогда  не  сводятся  только  к  чистому  вымыслу.  Сны,  при  всей  причудливости  и  фантастичности,  обычно  по  своему  отображают   реальность  человеческой  жизни.

     Нередко  сны  возрождают  «из  пепла»  и    угасшие  чувства  -  любви  и  надежды,   душевной  боли  и  обиды,  -  имея  на  самом  деле  жизненно  важный  для  человека  смысл.

     Но  вместе  с  тем  глубоко  укоренено  представление,  что  сны  есть  форма  полного  забытья  и  некой  псевдожизни,  которой  действительность,  явь  противостоит  так  же  как  правда  -  лжи.

             В  стихотворении  Блока  «Сны»  сладкие  видения  спящей  царевны,  которая  «спит  в  хрустальной,  спит  в  кроватке  долгих  сто  ночей»,  сопряжены  с  недобрым  колдовством. Сны  у  Блока,  как  старые  рассказчицы-няни,  повествуют  человеку-ребенку  о  страшном,  -  о  «колдовстве»  бытия,  столкнуться  с  которым  ему  еще  предстоит.

             Мир  сновидений   естественным  образом  воспринимается  как  атрибут  детства  с  его   наивностью  и  мечтательностью,  со  свойственной    детству  способностью  безоглядно  погружаться  в  сказочно  ирреальные    фантазии.

     Взрослость  в  общепринятом  и  вполне  законном  понимании  -  это  пробуждение к  реальной  деятельности,  деятельное  бодрствование,  когда  некогда  уже  погружаться  в  сказочный  мир    сновидений  и  грез  и  когда  этот  мир  уже  не  увлекает  как  прежде.

               В  известном  смысле  «сновидческое»  состояние  культуры   несколько  инфантильно,  в  нем  ощутим  переизбыток  инфантильной  мечтательности,  в  нем   преобладает,  как  в  сказках,  культ  удивительного  и  чудесного. 

    В  русской  культуре  -  в  видениях  Вечной  Женственности,  явленных  Вл.Соловьеву,  в  гимнах  Блока  таинственной  Прекрасной  Даме  -  пожалуй,  вырисовывается  нечто  подобное,   «сновидческое»,    чудесное,   маняще  таинственное,&

    myblog 12 час. назад
  • Сергей Носов создал(а) стихи в дневнике Я МОГУ ПОЛЕЖАТЬ НА З...

     

    Я МОГУ ПОЛЕЖАТЬ НА ЗЕМЛЕ

    И ПО НЕБУ ПОЙТИ  ПРОКАТИТЬСЯ
    ПОДБОРКА СТИХОВ  73

     

     

     

       .   .   .

     

    Я могу

    полежать на земле

    и по небу

    пойти прокатиться

    и остаться

    никем не замеченной

    тенью в саду

    и увидеть как кто-то

    пришел целоваться

    к пруду

    и шептать о любви

    непонятно зачем

    бесполезные

    просто слова.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Не падают и звезды

    с плачем с неба

    не катится

    безумная луна

    в поля куда-нибудь

    с огромной высоты

    и солнце не смеется

    почему-то

    когда выходит

    утром погулять

    все остаются

    так же жить

    как жили

    все так же рыбы

    плавают в пруду

    поют и птицы

    те же свои песни

    и ты такой же

    как и был

    спокойный

    ни с кем не хочешь

    даже говорить

    и пусть вновь с облака

    бог смотрит удивленно

    что ему письма

    длинные писать

    пора заснуть

    в своей простой кровати

    и в этом сне

    увидеть мир таким

    каким он кажется

    издалека

    наивным ангелам

    парящим в небе синем.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    А я то за руку

    вдруг приведу луну

    к окну

    обычной темной ночью

    чтоб посмотрела

    как живу

    и как пишу стихи

    то дверь открою ветру

    просто так

    пускай гуляет

    по моей квартире

    то снег вдруг захочу

     потрогать хоть чуть чуть

    и попрошу

    знакомых ангелов

    его достать на небе

    для меня

    все удивляются

    зачем мне это нужно

    какой мне толк

    от всех моих гостей

    но я люблю их

    как ребенок любит

    свои игрушки

    сидя с ними рядом

    и представляя

    что они живые

    и даже с богом

    могут говорить.

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Надо быть проще

    ну что  же

    влюбляться в дома

    у проезжей дороги

    молиться деревьям

    которые просто растут

    в придорожной пыли

    целовать  эту реку

    где даже нельзя

    пить и воду

    и далекому небу

    писать бесконечно стихи

    это глупо

    не лучше ли просто

    мять траву

    в этом поле широком

    засыпать на поляне лесной

    жарким днем

    слушать пение птиц

    по утрам

    и считать сколько звезд

    появилось на небе ночами

    а потом и об этом

    легко забывать.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Не так и много

    островов на  свете

    где можно все забыть

    и ни о чем не думать

    никогда

    жить просто так

    вот как цветут цветы

    как листья существуют

    на деревьях

    как светит солнце

    как горит луна

    своей любовью жаркой

    по ночам

    как дикари 

    танцуют у костра

    и как кружатся

    бабочки ночные

    пока вокруг

    еще совсем темно

    и призраки рассвета

    их не коснулись

    белыми руками

    и не заставили

    покорно засыпать.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Ну красиво  что вновь

    расцветают цветы

    ну приятно

    что птицы запели

    опять по утрам

    и что светит

    такое же яркое солнце

    но во всем этом

    нет ничего

    чтобы так восхищаться

    словно ты

    оказался на небе

    и жмешь богу руку

    и за то и за это

    за все

    чем ты жил на земле.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    В  огромном городе

    остались только сны

    на улицах

    и  во дворах

    повсюду

    на старой башне

    где давно часы

    остановились

    будто бы все время

    уже ушло

    осталось вспоминать

    и видеть жизнь

    прошедшую когда-то

    такой

    какой была она

    во сне.

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Поздняя осень

    на землю упали

    последние листья

    или зима

    и река уже скована льдом

    или весна

    и  ручьи  как мальчишки

    бегут вдоль тропинок

    мне все равно

    я живу  как и жил

    словно стою

    просто так

    посредине дороги

    зная

    что  эта дорога

    все равно никуда не ведет

    и имеет привычку

    в полях без следа

    затеряться.

    .

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Твоя жизнь

    словно пыльный мешок

    в нем так много

    забытых игрушек

    только их

    нелегко  и достать

    вот найдется

    резиновый слоник

    и с ним в Африку

    можно играть

    или скрипка

    с волшебным смычком

    и с ней вместе

    ты снова рыдаешь

    или маленький

    шар голубой

    тот который

    легко улетает

    в это синее синее небо

    чтобы к нам

    не вернуться опять

    все есть в этом

    заветном мешке

    как на дне океана

    даже рыбы живые

    и старая ведьма

    с клюкой

    можно жить

    запустив в него руки

    да вот только

    все мимо проходят

    и не знают

    как много игрушек

    в этом старом

    забытом мешке.

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Когда снова

    будут лужи  во дворе

    в них купаться станет

    небо с воробьями

    поплывут куда-то

    облака

    словно добрые

    седые старики

    и счастливое

    резиновое солнце

    в них поскачет

    радостным мячом

    будто его гонят

    футболисты

    в синих майках

    с надписью  «весна».

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Я доволен что солнце

    такое большое

    я могу научиться

    его целовать

    ведь когда-нибудь

    я потеряю луну

    прямо в поле широком

    в зеленой траве

    где мы так хорошо

    проводили

    все темные ночи

    и тогда снова явится

    белый рассвет

    словно призрак

    а за ним это

    нежное желтое солнце

    и его можно

    жарко обнять

    и с собой унести

    в сладкий мир

    где цветут поцелуи

    и волшебные ласки

    по девичьи скромно

    касаются вновь

    обнаженной бесстыдно

    души.

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Я теперь не  хочу  грустных

    как  брошенные   возлюбленные

    дней

    я  хочу долгой   

    как  смех  взахлеб 

    жизни

    уносимой  все  дальше  от  берега  скуки

    волнами  -

    носильщиками  бурных  морей

    влюбленными   в   песни   ветра.

     

     

     

     

     

     

     

     

      .   .   .

     

    Когда  приползают

    к тебе  на коленях

    плохие минуты

    и просят

    простить их

    себя

    так наивно кляня

    ты  откроешь  широкую дверь

    и уходишь

    в тот мир

    в котором

    счастливые птицы поют

    и плывут облака

    словно вечно так плыли

    в обнимку

    и река

    катит теплые воды

    смеясь

    и горячее солнце

    целует тебя  как ребенка

    и ты снова

    подружишься с жизнью

    как  будто 

    ее не терял.

    myblog 12 час. назад
  • Сергей Носов создал(а) стихи в дневнике СТИХИ В ЖУРНАЛ "РУС...

     

    ХОРОШО ЕСЛИ ТИХО В ДУШЕ

    СТИХИ В ЖУРНАЛ «РУССКИЙ ГЛОБУС»

     

     

     

     

       .   .   .


    Хорошо
    если тихо  в душе
    как в квартире
    в которой
    ты сам по себе
    словно дерево
    в поле
    и никто
    не глядит на тебя
    и не бродит
    встревоженно рядом
    не стучится
    в спокойно и прочно 
    закрытую дверь
    и не хочет
    тебя обмануть
    предлагая
    охапку дешевых чудес
    за огромные деньги.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    По утрам

    этот город

    дышал  глубиной

    предрассветного неба

    и  казалось  был соткан

    из ткани

    твоей одинокой судьбы.

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Ночь одел  на себя

    снова  город

    как черный  сверкающий плащ

    и ушел в нем

    со всем  окружающим  миром

    опять говорить

    о своей  неизбывной печали

    и луна так светилась

    на длинном его рукаве

    как  заветная  брошка

    по которой

    всегда узнавали  в нем

    первого сына

    упавшего неба.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

      .         .      .

     

    У  красоты  были  тонкие  руки

    браслет  на  запястье

    но  приходила  она  как  всегда

    невпопад

    и  говорила  так  долго  о  счастье

    что и  уходу  ее

    я  был  искренно рад.

     

    Нежность  всегда  целовала

    не  зная  печали

    но  забирала  себе  голубые  мечты

    и  от  неистовых  ласок ее  уставали

    даже  простые

    в  стареющей  вазе  цветы.

     

    Только  разлука

    всегда  оставалась  подругой

    и  танцевала  нагая

    но  пела  все  время  одна

    и  ее  радость  мы  пили  по  кругу

    на  брудершафт

    на  холодной  земле

    и  до  дна.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Пусть  мимо  пролетают  журавли

    все  мысли  -  не  о  них

    и  планы  вновь  подняться  в небо

    уже отменены

    по  расписанию  опять   разлука  с прошлым

    и  с будущим

    сегодняшнее  -  вечно

    в  нем  будем  жить

    как в  ванне  из  стекла

    прозрачного

    чтоб  было  видно  тело

    из  плоти

    крови  -  нет

    она  сокрыта

    и  потому  нам не  о  чем  жалеть

    все  хорошо

    сегодня  будут  танцы

    на  чердаках

    где  -  видит  бог  -  все  рядом

    и  небо

    и  паденье  с  плоских  крыш

    на  плоскую  но  ласковую  землю.

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Из  вежливости  вместо тишины

    на  стол  поставили 

    пустые  облака

    и говорят вам - ждите

    когда придет

    на цыпочках

    знакомый   праздник  скуки

    и  принесет  опять

    большой утюг

    которым он  разгладит  все  печали.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Ну красиво  что вновь

    расцветают цветы

    ну приятно

    что птицы запели

    опять по утрам

    и что светит

    такое же яркое солнце

    но во всем этом

    нет ничего

    чтобы так восхищаться

    словно ты

    оказался на небе

    и жмешь богу руку

    и за то и за это

    за все

    чем ты жил на земле.

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    За окном  так светло

    словно  жизнь 

    всем придумала праздник

    в белом платье

    на улицу вышла гулять

    и ее можно нежно коснуться

    рукой

    и конечно

    целовать ее жарко

    никто не сумеет

    тебе запретить.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Ты пришел

    побродить по аллеям

    пустынного парка

    посидеть на скамье

    у воды  голубого пруда

    постоять

    под высокими кронами  сосен

    и уйти

    по   пустующей улице

    рядом с печалью

    в те края где живет

    твоя юная фея

    и на долгую ночь

    постелила тебе

    очень нежно постель.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    У меня же есть все

    что имеют

     обычные люди -

    кошелек

    и монеты на счастье

    засохшие в вазе

    цветы

    очень много записок

    далекому богу

    пожелания

    славных чудес

    и большие

    тяжелые книги

    где на самых

    последних страницах

    одни поцелуи

    те что я не дарил

    никому.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Жизнь гуляла

    под ручку с надеждой

    по бульвару

    у синего моря

    а потом вдруг

    осталась одна

    и никто ее

    не  обнимает

    и никто ее

    не поцелует

    и она

    будет спать

    на холодной кровати

    и вздыхать  о любви

    до утра.

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Казалось  бы

    темная  комната  двери  закрыты

    а  голоса  входят  оскорбляют

    сталкивают  душу  с  мягкого  кресла

    и  одиночество  оказывается  пустой  фразой

    сказанной  для  самоутверждения  глупым клоуном

    правителем тщедушного  царства

    которое  лежит  под  ногами

    и  плачет  игрушечными  слезами

    катящимися  по полу

    как  маленькие стеклянные  шарики.

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Я ложусь

    под одеяло сна

    укрываюсь

    с головой покоем

    и мне кажется

    опять плыву куда-то

    на огромном 

    белом корабле

    жизнь волнами

    плещет за бортом

    а корабль ее

    не замечает

    он всегда плывет 

    плывет куда-то

    потому что создан

    чтобы плыть.

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Вас  позабудут

    как  вчерашний день

    и может быть

    при встрече

    не  узнают

    вы будете

    стоять на полустанке

    а поезд  ваш

    конечно не придет

    вы выйдете

    встречать друзей

    с цветами

    а их давно

    на свете больше нет

    и вас проводит

    в грустный сон луна

    но только утром

    и ее не будет.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    И даже с тучей

    можно подружиться

    без неба синего

    так просто обойтись

    и можно жить

    вообще-то и в пустыне

    где жили же

    пророки иногда

    и чудно говорили

    с небесами

    о том о сем

    и о своей судьбе

    поэтому не стоит

    притворяться

    что любишь только

    нежные цветы

    чудес на всех не хватит

    в этом мире

    зато хватает

    снега и воды

    и для мужчин

    всегда хватает женщин

    и для родителей

    хватает их детей

    и для покойников

    всегда хватает смерти

    и всем  любовникам

    любви конечно хватит

    пускай простой

    но все таки любви.

     

     

     

     

     

       .   .   .

    myblog 1 дн. назад

  • Сергей Носов создал(а) стихи в дневнике БАЛЬЗАМ ВЫМЫСЛА И ЗА...

    ОПУБЛИКОВАНО  В ЖУРНАЛЕ «СЕМЬ ИСКУССТВ» (ГАННОВЕР, ГЕРМАНИЯ) В  2016 ГОДУ

     

     

    СЕРГЕЙ  НОСОВ

     

     

     

     

                       БАЛЬЗАМ    ВЫМЫСЛА  И   ЗАБЫТЬЕ   СКАЗОК

     

     

           Если   бы  где-то  (вообразим,  что,  на  совершенно  фантастической  пока      Всеобщей Торговой  Ярмарке)  существовал   материально   некий  павильон  «Продукты художественной литературы»,  то  вывеску   на  нем  следовало  бы  повесить   именно  такую,   а  не  какую-нибудь  попроще   или   же,  наоборот,   позаковыристей,   поизящней.   Если  бы…

               Но  в  известном  смысле   такая  «Лавка  товаров  литературы»   на  нынешнем    Всемирном  Коммерческом  Торжище,  которым  стал  компьютеризированный   современный  мир,    достаточно давно  уже  существует.  Не  будем   шутить  дальше,   скажем,  на  тему  (в  российском  варианте):  «пенсионерам  и  ветеранам  за новые  грезы  о   прошлом  -   скидки   30%!!!»),  а  заявим  совершенно  серьезно:  все   воображаемое   действительно   существует!  Причем,   существует   вовсе  не  « в  известном  смысле»,  а   в  смысле   самом  прямом  и  буквальном.

               Воображаемое,   кажущееся,   грезящееся,  чудящееся    совершенно   реально  в  духовном  плане.  В   мире  материи  его,  допустим, в  данный  момент  все таки  нет  (хотя  мысли   человека,  например,  теперь   достаточно  успешно  пытаются    фотографировать,   а  скоро,  несомненно,  изобретут   и  их  какую-нибудь компьютерную,  резонансную   или   иную   томографию),  но,  тем  не  менее,  в  мире   духовном  все  воображаемое      существует  с  той  же    несомненностью   как  в  мире    материальном  существует  тот  дом,  в  котором  вы  живете…

             И   ярких примеров  тому  -   великое   множество.

              Возьмем  хотя  бы   пример   следующий   -   любовь.  Причем,   любовь  обычная,  простая,   как   протокольно  теперь  говорится,  «половая  любовь»,  любовь  между  мужчиной  и  женщиной,  та,  без  которой    как  принято  издавно    верить  и  реальная  жизнь  бедна,  и    без  которой    просто  непредставима   вся    классика   мировой    литературы   (школьных  примеров  насчет   «половой  связи»   Данте  с  его    Беатриче  дотошно  разбирать  не  будем).

               В  России  это  прекрасно   понимал  уже  Вл. Соловьев,  создавший   целую   философию половой любви,   столь   же поэтически  утонченную,  сколь  и  философски  продуманную,   изощренную.

              Половая  любовь  для  Вл. Соловьева  -   вершина  индивидуальной    жизни  человека.  При  этом  любящий,  по  Соловьеву,  видит   и  ощущает  влюбленным  взором    отнюдь  не  материальную  реальность    образа   возлюбленной  или  возлюбленного,  а  тот  образ,  который  создан   его   воображением.  Вл. Соловьев  писал:   «При  любви  непременно  бывает   особенная  идеализация  любимого  предмета,  который  представляется  ему  совершенно  в  другом  свете,  нежели  в  каком  его  видят   посторонние  люди.  Я  говорю  здесь  о  свете  не  в  метафорическом  только  смысле,  дело  тут  не  в  особенной  только   нравственной  и   умственной  оценке,  а  еще  в  особенном  чувственном  восприятии:  любящий  действительно  видит,  зрительно   воспринимает  не  то,  что  другие.»

             Обратим  внимание   на  последние  слова  Соловьева,  что  влюбленный    «зрительно  воспринимает  не  то,  что  другие»,  то  есть   действительно  видит  иную,   нематериальную  реальность,  ту  реальность,   которой  в  материальном  мире   -  нет.  Причем,   влюбленный  способен  хотя  бы  некоторое  время и действительно жить  в  этой       нематериальной реальности,   принимать  именно  ее   за   подлинную  действительность!

                 Близко  знавший  Вл.  Соловьева  как  человека   Е.Н.Трубецкой  вспоминал:  «С  юных  лет   и   почти  до  конца   своих  дней  Соловьев   провел   большую   часть   своей   жизни  в  состоянии  эротического  подъема.»  От  себя  заметим  -  не  только   Соловьеву  подобный  «эротический   подъем»  был  свойственен:  способны  любить,    любят  и  испытывают  экстазы  любви  очень  многие   люди.  Чуда   или  особой  избранности  в  этом  отнюдь  не  проявляется,  но  роль  воображения,  фантазии   в  созидании  такого  явления  как  любовь  между  мужчиной   и  женщиной    огромна  и  по  сути  является  решающей. 

                Любить   же,    особо   заметим  мы  далее,   можно,  естественно,   не  только  «лиц  другого   пола»  (отнюдь  не    имеем  в  виду при  этом    столь   модных  ныне  гомосексуалистов).

                Можно  влюбиться,  например,  в  идею    и  тоже   жить  в  ином,  этой  идеей  рисуемом  идеальном  мире,  которого  другие,  «непосвященные»,  не  видят   и  не  понимают. 

               Так,  собственно,  и  делали  утописты всех мастей   -   принимали   воображаемое,  грезящееся   за  действительное   и  благополучно   жили  «в  мире  ином»,  явно  невидимом  и  нематериальном.

                 И   продолжим далее   -  нередко   все  наши  знаменитые  и  не  очень  знаменитые   утописты,  как  известно,  становились  и  фанатиками,  делались  более  или  менее  агрессивными  по  отношению   к  тому   реальному  миру,  который  казался  им  безнадежно  низким  в   сравнении  с  теми   светлыми  и  идеальными  мирами   иными,  в  которых  они  духовно   чувствовали  себя  своими  и     счастливо  в  сладких  своих  грезах  пребывали.

              То  есть    и,  казалось  бы,      безобидные   светлые   грезы  об   идеальном  мире    способны   порождать   агрессию  в  отношении  к  миру  реальному  и  всем  кто  в  этом  реальном   земном  мире  «по  факту»  рождения  пребывает…  

             Если  же  мы,  однако,   вдруг  попробуем  вдруг вовсе «отменить»      любые    фантазии  и  грезы   мы    уничтожим    этим    не   только   любовь (заменив  ее   диким  животным  сексом),  но  и  духовность   вообще,   оставшись  наедине  с   бумажными деньгами,  бездушными   вещами,   мертвыми  предметами,  а в  лучшем   случае   -   наедине  (  в  этаком   равенстве  и   тождестве! )   с     растениями    и  животными.

                Собственно   человеческое    тогда  в  нас  просто  исчезнет,  «растает  как  дым»,  кроме,  разве,    типичных  именно  для  человеческих  особей     двух  ног   (редкие  двуногие)  вместо   обычных  в  животном  мире  четырех  лап  или  копыт.

                 Хотя   если  мы   допустим   нечто   совершенно  противоположное   -  полный   произвол     грез,    фантазий     и  прочих  случайных  и  не   случайных  порождений   нашей   одухотворенности,   то   тоже    рискуем  оказаться    в  этаком  всемирном    Голливуде,   который,  как  известно,   (имеем  в  виду   Голливуд  реальный)  итак   давно  является  узаконенной   и  процветающей    «фабрикой  грез»    всемирного   и,  как  ни  обидно    многим    противникам  глобализации,  общечеловеческого  значения. 

    Чтобы   было  понятнее,  что  это  за  Новый Голливуд  будет   такой,   если  фантазии  обретут    полную  и  окончательную   власть  над   реальностью,  вспомним  сталинскую Россию,   где  жили  и   «накануне  коммунизма»,   и  в  воистину  неописуемом (обставленном  такими  бодрыми  песнями,  такими  жизнеутверждающими  фильмами,  таким  неугасимым  энтузиазмом!)   советском  счастье   и  в  то  же  время  то  и  дело  «ни  за  что»   погибали    посреди  ГУЛАГА  от  мучений  и  издевательств,  а,  уж,  как   днем  и  ночью      дрожали  от  страха  подобно  осенним   листьям   под  лощеным  сапогом   небезызвестного   «усатого  товарища»  и  его  подручных! 

                   Проще  же  говоря,   сталинская  Россия   - одна совершенно  реальная, огромная,   всепоглощающая  и  чудовищная   коммунистическая  галлюцинация   или  греза,  к  которой   привело   как  раз   всевластие   безответственных   коммунистических  (или   большевистских,  если  быть  совсем  точным)   фантазий,    сказок   и  глупого    вымысла.

                  То  же,  что   даже самые  соблазнительные  и  даже  высокодуховные  на  вид  фантазии  бывают,  увы, одновременно и    безответственно  глупыми   на  самом    деле,  и  весьма    вредными   в    России   почти  всегда    признавать   упрямо  не  хотели…              

                Так, даже  уже упоминавшийся выше наш знаменитый философ-мечтатель,    Вл.Соловьев,  не  хотел  же  признавать,   что  любимая  им  «иная  действительность»,  видимая  глазами  возвышенного  воображения    влюбленного,   может  вдруг   нежданно-негаданно  материализоваться  и  стать   самой  настоящей   «здешней  действительностью»,  с  которой  ты  будешь  мучаться  так  же    как  мучается  неисправимо  наивный   ро-
    мантик-муж    с      пошловатой и  распущенной   женой-гуленой     (что,  на  наш  взгляд,  с  «соловьевцем»    А. Блоком в  конце   концов и  случилось   в  итоге   его   законного  брака  со  своей  так  называемой   Прекрасной  Дамой)…

               Словом,   жизнь, конечно,  прекрасна   и  удивительна,   однако,   самые  разнообразные,  остроугольные  и  косоугольные,   камни  в  этой   нашей  жизни   -  повсюду.

     Не  успел   влюбиться   не  говоря  о  том,  что  в  девушку  -   просто   в   грядущий  миропорядок,   как  этот  миропорядок,  материализовавшись  в  действительности,   начинает   творить   зверства   «пуще  прежнего»…   Не  успел   освободиться  от   одной   иллюзии    как  уже  попал   в  лапы  другой…

                  И  так, увы,   «до  самого  конца»…

                  Остановиться  же  и  не  верить  никаким    фантазиям  и  грезам     тоже  никак  невозможно   -   сразу  же   наступает   полной  обезличивание,  обездушивание  «всего  и  вся»,   полное  отупение  и  мертвый  покой,  как  будто  кто-то  очень  большой  и  очень  вредный   вдруг   нагло  и  навсегда  тушит  «духовный  свет»…  

                   Однако,   вернемся   к  литературе  и  культуре.

                   Литература  и  культура   это  -  прежде  всего,  мир  нематериального.  Иначе  говоря,  литература  и  культура  -   духовны,  есть  порождение  духовного  творчества,  как  бы    степень  возвышенности  этого  творчества  в  разных  случаях   ни  оценивать.

                      Бездуховная  культура   -  нонсенс  или  антикультура  по  определению. Думается,  вполне  очевидно,  что  без  прямого  участия  духовности  ничто  -    ни  плохое,  ни  хорошее  -  в  культуре   создано   быть  не  может.

                   Важно   потому  раз  и  навсегда  осознать,  что  культура  и  литература   -  это     апофеоз    именно   нематериального  мира,  его  самое  зримое   (помимо  религии)  земное  проявление.

                 В  частности,  у  литературы  сегодня  уже  может  и  вовсе  не  быть  никакой  «материи»,  то  есть никакого   бумажного,   книжного  текста  или  рукописи-машинописи.  А  то  ли  еще  будет… 

                 Когда-то  литература,  может  быть,    вообще   превратится  в  некое,  невообразимое  ныне,   компьютерное  или  иное  действо…

             Но  при этом  литература,  если  она   «еще  будет»,  навсегда  останется  сферой  духа,  сферой  нематериального   и  все  в  ней  (на  ее  условных  «страницах»)  происходящее   останется,   прежде  всего,  вымыслом,   плодом  художественных  фантазий  и  грез.

            Так  нужны  ли,  рассуждая  глобально,  человеку  вообще   эти  грезы   и  вымысел  литературы?  -  Нужны!   Нужны    также  как   надобны    человеку  грезы  и  сны  как  таковые,    без  которых  человек  -   всего  лишь  средоточие  животной  плоти.  Но…

               Вместе  с  тем  среди  грез  литературы   бывают   и   откровенные  кошмары,  причем,  такие,  которые  имеют  свойство   быстро   материализоваться  и   уже  не   услаждать  жизнь,  а  угрожать   ей  и  разрушать  ее.

                   Мы,  например,  считаем   типическим  отражением   ждавших  своей  материализации  и   чудовищных   по  своей    сути  революционных  грез  о  новом  мире,   который  сменит      старый  мир   в  итоге    запланированного  уже  в  умах  революционных  «действователей»  всеобъемлющего политического  и  социального   переворота  и   знаменитый  роман   Достоевского  «Бесы».

                 Уже  во  времена  Достоевского   революционные  грезы    тех,  кто  намеривался  стать     творцами  нового  мира,   создали  этот  новый  мир   на  уровне   ментально   и  энергетически   заряженного  образа,   которому  оставалось  только   при  благоприятном  стечении  обстоятельств   (а  оно,  на  наш  взгляд,  не  заставило  бы  себя   ждать   в  любом  случае)   материализоваться.

                   Потенциально,   как  перспектива  и  в  определенной  степени   как  неизбежность  этот  мир   уже  тогда,  во  времена  Достоевского,   реально  существовал,  но   -  еще   только  ожидая  своего  воплощения  в  физических  формах. 

                  И  Достоевский   просто,  если  угодно,     как  медиум   увидел   это  духовным взором   и   отобразил   увиденное  в  череде   художественных  образов,  наполнивших  его  роман  «Бесы».

               Причем,  вновь  особо  подчеркнем,   -    этот  пресловутый  новый  мир  действительно  уже  итак,  без  вмешательства    гениальности  Достоевского,  существовал в  те  времена  в  духовном пространстве   человечества   как     образ  или,  если  быть   точным,   как  как  ментально  и  энергетически  заряженное  злонамеренное «облако  будущего» ,  способное  воплотиться в  настоящем,   в  материальной    яви человеческой  жизни  в  любой сколько-нибудь  благоприятный  для  этого  исторический   момент.  

                И     практически  неизбежен  вывод:  любой   литературный  вымысел   потенциально  отнюдь  не  безобиден!  Он,  этот  вымысел,  всегда  чреват  тем, что  может  запросто   «опрокинуться»  в  явь  жизни,  вдруг  материализоваться  в  ней,  сколь  бы  надуманным    и  нереальным   первоначально  ни  казался.

               Потому  мы  принципиально не  согласны,  например,  с  давним  программным  высказыванием    В.Набокова,   сформулированных  им  в  курсах  лекций  перед  американскими  студентами:   «Литература  -  это  выдумка…  Всякий  большой  писатель  -  большой  обманщик.»   Литература  и   искусство,  как  это  ни  странно  на  первый  взгляд,  в  известном   смысле   программируют  и  проектируют   жизнь   -  в  своих  миражах,  грезах,  в  своем  море,  казалось  бы, «чистого  вымысла».

                     Порой  самые  невероятные  литературные  грезы   способны   вдруг  материализоваться  в  окружающей  реальности   к  ужасу  даже  самих  их  создателей,  не  говоря  уже  о  тех,  кто  эти   злокачественные   художественные  грезы   употреблял  как   «духовную  пищу»,  увлекаясь  ими   как   дети  увлекаются  страшными сказками…

                        Думаем,  что  отец  Павел   Флоренский   был  прав,  заметив  в  революционные  годы  «бесовское»  у  Александра  Блока  (в  известной  статье  «О  Блоке»).       Блок  духовно  «считывал»  где-то  на  просторах   бушующего  в  России  революционного  бунта  чисто  «бесовскую  вакханалию»  в   своей  поэме  «Двенадцать»  и  при   этом  не  ужаснулся   как  Достоевский  перед  личинами  распознанных  им «бесов»,   а  в   экстазе  попытался  слиться  с    революционной   «бесовской  оргией»,     отдаться  ей…  

                           Что  в  итоге  получилось  мы  хорошо   знаем   -  и   по  печальным  реалиям  последующей  российской  истории,   и  по  печальной    жизненной   судьбе  самого  наслушавшегося  «голоса  революции»  Блока.

             Обратим   внимание   вместе  с   тем,  что  в  случае  названных  двух   выдающихся  русских  творцов-писателей,  Достоевского  и  Блока,     кошмарные  грезы,   которые  они   так  ярко    отобразили в  своем  творчестве,  были  созданы  и,  так  сказать,  «засланы»  в  духовный  мир все  же   не  ими  самими.

                   А,  вот,  в  одном  из   романов  Евгения  Вагинова  его  герой,  Свистонов,   сочиняет  и  сочиняет…   и  в  конце  концов     сам  попадает  в  роман   собственного  сочинения.  И  это   -    уже  изображение  заблудившегося  в  собственном    личном  вымысле, в   собственных   фантазиях   и    грезах   человека.  Таких  же  людей   -   великое   множество.

     Причем,   «своими»  для  подобных   заблудившихся  в  вымысле  людей    становятся   в  огромном  большинстве   случаев  (за  бедностью  собственного  воображения)  какие-нибудь  взятые  напрокат   литературные  грезы, художественно  оформленные политические или  эротические фантазии…

     

                    Потому  создание    абсолютно    любой  «фабрики грез»,  на  наш  взгляд,  -  дело  далеко   не   безопасное,  хотя  порой,  конечно, для  сильных  мира  сего   весьма  выгодное. 

                    Мы  бы  даже     предусмотрительно  написали  такой,  например,  плакат   перед  входом  в  современный  «рыночный»  (особенно  дешевый,  «в  мягких  обложках»)   литературный    мир:   «Осторожно   -    чистый  вымысел!»  Или  же   другой,  более  нетрадиционный  по  идейной  «ориентации»:  «Берегите  себя!     Бесконтрольные   фантазии  и    грезы  опасны для   здоровья!»    

                     К  чему же  мы  все  таки  призываем? - К обыкновенной   творческой    целомудренности   в  сочинительстве,  к  преодолению  писателями  необычайной художнической  распущенности  при  создании всевозможных  вымышленных,  насквозь  иллюзорных  миров,  в которых  писатель   желает  прописать   хотя  бы  на  время  и  самого   себя,    и  своих  читателей…

             Вместе  с  тем  необходимо  все  таки  признать,  что  обычно,  в  исторически  зафиксированных  случаях  «классический» литературный  вымысел,  конечно  же,  служил в  основном  добру  и,  причем,   -  именно  творчеству  добра,  творчеству  светлых   реалий  человеческой   жизни,  которых,  «не  будь  литературы»,  и  вообще  бы,  вероятно,     не  существовало.

             Один   из  мыслящих  современных  авторов,  Ирина  Светлова,    удачно  заметила  в  «Новом  Мире»:  «Религия  маскирует  вопросы, наука  порождает   бесконечное  количество  новых,   и  только  искусство  стремится  создать  иллюзию   ценного   гармоничного  мира,   так  необходимую  для  поддержания  мыслящего  существа  во  вменяемом  состоянии.»  («Новый  Мир»,  2014. №12,  «Постцинизм  Сорокина»).  Полностью  согласиться  с  такими  словами    очень  соблазнительно.  Только  обратим   особое внимание  все  же  на  следующее   в  цитированном  отрывке:  «искусство  стремится  создать  иллюзию  ценного  гармоничного  мира..» Не  просто  иллюзию!  Искусство  создает  реальный, пусть первоначально и   «вымышленный»  прообраз   вожделенного  идеального        мира,   который  на  самом  деле  легко  может  воплощаться и  издавна  воплощался  во  многих  своих  компонентах  в  реальность   человеческого  существования! 

             Вновь вспомним  «вершину  индивидуальной  жизни»  (по  Вл.Соловьеву)  -  половую   любовь.   В  интересной  работе  «Подражатели»,  опубликованной  недавно  в  журнале  «Звезда»  (2014,№10),   известный  современный  автор,  Александр  Жолковский,  приводит   следующий,  почти   классический,  список   «архетипов»  литературной  (т.е.  русской  литературой  отображенной)   влюбленности:

     

             «Татьяна  воображает  себя  героиней   всех  читанных  ею  романов  («Евгений  Онегин»);

             Марья  Гавриловна  из  «Метели»  «была  воспитана  на  французских  романах,  а,  следственно,  была  влюблена»,  а  при  объяснении   с  Бурминым  вспомнила  письмо  Сен-Паре;

             Герман    копирует  признание  в любви  к  Лизавете   Ивановне   из  немецкого  романа  («Пиковая  дама»);

             Печорин  в  «Тамани»  увлекается  контрабандисткой  потому,  что  она  напоминает  ему  ундину  Ламотт-Фуке,  Миньону  Гете  и  героинь  новейшей  французской  литературы   (Юной  Франции”)…»

             Вывод  же  Александр   Жолковский   вполне   обоснованно  делает   из  подобного  перечисления     «архетипов»  влюбленности   следующий:  «Все  это  восходит   к  прародителю  европейского  романа  «Дон-Кихоту»,   герой  которого  во  всем,  включая   любовь  к  прекрасной   даме  Альдонсе/Дульцинее,  руководствуется   прочитанным.»

             Вместе  с  тем   стоит  все  же    признать  и    подчеркнуть  и  следующее:       как   Пушкин,  так  и  Лермонтов,   что  бы  ни  говорили те  или  иные  нынешние  литературоведы     о  чисто  литературных   истоках  их  творчества  и  его  важнейших  подражательных  компонентах,   все  таки,  бесспорно,   изображали   -    причем,  более  или  менее   правдиво    -   русскую  жизнь   их  эпохи,  а  не   просто  искусно   воссоздавали  в  своих  творениях  те  или  иные  литературные   образцы   или  руководствовались     собственным   совершенно    произвольным    вымыслом.   

                   Значит   же  это,  что  и та  любовь   которую  и  Пушкин,  и  Лермонтов  в  своих  произведениях  описывали ,   была    ими   хотя  бы   частично  все  таки  «взята  из  жизни»,   из  русской   жизни  их  эпохи. 

                 Это  же  в  свою  очередь  свидетельствует  о  следующем:  со  времен  Дон-Кихота мировая литература  со  всей  несомненностью   властно  материализовывала  в  реальности   человеческого существования  на   земле    романтическую любовь  мужчины  и  женщины,  хотя  эта  любовь  изначально  в  огромной  степени   являлась,  вероятно,    действительно  романтическим    «чистым  вымыслом»   самой  литературы.

                     Вот, вам  и  мнимая  зыбкость,  так  называемая  «невесомость»  плодов   литературного  вымысла! 

             Нет,  как   раз  устойчивое   представление  о   неспособности  литературного   вымысла  стать  «плотью  и  кровью»  реальной жизни,  материализоваться  в  окружающей  человека  действительности  и  есть    иллюзия! 

                После   же  такого  заявления   просто   неизбежно  вновь    констатировать  и  следующее,  весьма    актуальное   сегодня:    продукты  любого  художественного  вымысла     имеют  свойство  «заражать» своим  содержанием реальную  жизнь,  происходящее  только  «на  страницах  литературы»   имеет   свойство порой  парадоксальным,  непредсказуемым  и   не  всегда  приятным   образом  материализовываться  в  окружающей  нас жизненной   реальности.

                   В  одном  своих   пронизанных   ностальгией  по  истинно  прекрасному  и  возвышенному  эссе    Александр  Мелихов   весьма  проницательно     заметил:  «Подозреваю,  что  поэзия  и  есть  наследница  сказки  в  нашем   мире,  тщетно  пытающимся  быть  рациональным…» («Звезда», 2014,№9, «Поэзия  и  сказка»).   Со  своей  стороны    добавим:  не   только  поэзия,  но  и  вообще   литература   есть  наследница    сказки в  нашем  мире,  тщетно  пытающимся  быть  рациональным…

               Сказки   в  мировой  культуре  есть  исторически  закрепленный   опыт  духовного  общения  и  единения  человека  с  миром  чудесного,  когда  чудесное  оказывается  не  только  ближе  и  понятнее,  роднее,  но  и  -  неизмеримо   материальнее,  зримее,    осязаемее…   Именно   тогда  чудесное   становится,  помимо  прочего,   и   потенциально  способным  к  воплощению  в  объективной  реальности    нашего  существования!

                      Сказка  является    в  известном  смысле  коренным   «архетипом»   литературы   вообще,  литературы   «всех  времен  и  народов».   Литература  всегда  и  всюду  в  конечном  счете  только  и  делала,   что  по  мере  сил  подражала и  подражала   волшебной  сказке… 

                       Вернуться   в  старые  добрые  времена,  вернуться  к  сказочным  истокам  литературы   -   несомненно лучшая  из  всех  возможных  «историческая цель»  в  нынешнюю  с  виду  бескомпромиссно   рациональную  и  меркантильную    эпоху  «всеобщего  рынка».     

    Причем,  возвратиться  к  истокам   -   отнюдь  не  значит  вновь  и   уже старчески  «впасть  в  детс

    myblog 3 дн. назад
  • Сергей Носов создал(а) стихи в дневнике ЦАРСТВО ГРЕЗ ЭССЕ...

    СТАТЬЯ ОПУБЛИКОВАНА В ЖУРНАЛЕ «ЗВЕЗДА» 2015,  №4

     

    СЕРГЕЙ  НОСОВ

     

                          ЦАРСТВО  ГРЕЗ

     

     

     

    Простые  инструменты  властного  действия   на  сознание  человека художественного  мировидения  и  творчества  -   художественные  иносказания,   сравнения  и   метафоры  как   естественные  слагаемые  завораживающего   мира    художественных  грез.  Это,  пожалуй,  можно  назвать  само  собой  разумеющимся,    очевидным.  

    Помнится,  стародавний  поэт-классик торжественно  и  весьма  для  себя  естественно   именовал  белогривые  волны  белыми  барашками   на  взволнованном  лице    синего  моря-океана.  Как  бы в  пику  прославленному  классику  скептический  нынешний  поэт-экспериментатор   самодовольно  назвал   некогда  те  же    белогривые   морские волны   безобразной  свалкой   серебристых велосипедных  рулей. Конечно,  высокоразвитый современный читатель   обычно  понимает   «сие  читая»,  что    вздыбленные  на  морском  просторе  белогривые  волны  только  кажутся   нашему скептическому   поэту   серебристыми    велосипедными  рулями, сваленными   на   голом пространстве  пригородного    пустыря. Тем  не  менее   есть   основания   заметить,  что данный  поэт-новатор  /не  будем  его  называть, но   он реально  существует/ слишком  уж   послушен  своей   довольно  таки   нелепой   фантазии. Признаем, впрочем,   что у   любого    поэта    имеется законное  профессиональное право, -пользуясь полной  свободой  творчества,   воображать  что  угодно.     Главное  лишь  в  том,  чтобы сей  поэт  /а  вслед  за  ним  и  его благоверные  поклонники/  не   разбили  бы   когда-нибудь    незадачливые  свои   головы,   приняв   груды  велосипедных  рулей  на  пригородной  свалке  за  скопление  белогривых  волн  на  морском   просторе,  в  которых  их   неодолимо   повлекло  вдруг  освежиться.   

      Важно,  иначе  говоря,  не  принимать  плоды  каких  бы  то  ни было фантазий  /в  том  числе  и  фантазий  высокохудожественных/  за физически  существующие  феномены  материального  мира.  Иначе  мы  неизбежно  попадем  в    царство грез,  наваждений  и  иллюзий,   где  будет решительно  непонятно,  что  является  подлинной  реальностью,  а  что  только вымыслом, миражем,  фантомом воображения.    

    Рискнем  заявить  в  этой  связи,  что  российская  литература,  жизнь  и  культура,  начиная  с  ХХ  века  и  до   самого   последнего  постсоветского  времени, были   фатально  заражены подобным вирусом   нескончаемых  грез  наяву,  при  всевластии  которых  в  сознании  человека  явь  от  вымысла  для  этого  человека    совершенно  неотличима.

    Механизм же  торжества    мира  грез   и    иллюзий  над  реальностью достаточно  прост - представляемое  в  воображении       воспринимается  как  физически  реальное  и  материально  существующее. Это  становится  возможным  посредством  околдовывающего,  гипнотизирующего  человека  воображения, которое   не   желает   признавать  границы  между  явью  и вымыслом.        Утверждаем  в  этой  связи:   ХХ  век  принес  в  Россию   не  только  революцию  1917    года, насаждавшую   в  русскую  жизнь плоды  самоуверенного  вымысла фантастов-марксистов, проповедников   и  устроителей   небывалого  равенства,  несказанного  братства   и  неописуемого  всеобщего  счастья. Прошлый  век  породил в  нашей  стране и соответствующую   торжествующему   в  жизни  вымыслу культуру  и  модель жизнеповедения, по  инерции утверждавшие даже  после самораспада  и    гибели  в  конце  ХХ   столетия    российских  коммунистических  грез произвол   лихой   собственнической  фантазии и  всевластие   корыстного  «государственнического»   вымысла.

     Вектор   развития   взаимоотношений   между   грезами,  наваждениями,  иллюзиями  и  явью  был  задан  в  России  надолго. Причем,  к  этому  процессу отчетливо прикосновенны  -   и  отражали  его,  и  одновременно  подстегивали   -  отечественная   литература   и  искусство.

     Демонстративная   подмена  реальности  грезами,  а  действительного   -  грезящимся была  намеренно  и  самозабвенно    совершена,  в  частности, в символической  в  этом  смысле  художественно-философской прозе  Андрея  Платонова.        

     Для  Платонова  как  писателя-мыслителя  нет  принципиального  различия  между  тем,   что   видит  и  знает  человек   и  тем,  что  человеку только  кажется,  грезится,  мечтается.  Фактически в  творчестве   этого  писателя  полностью  исчезает само  явление  иллюзорного,  кажущегося   как  противоречащего  реально  существующему,  действительному.      

    В  художественном  наследии  Платонова  есть,  в  частности,  замечательное  произведение  о   торжествующем  в  русском  мире  в  революционную  эпоху  царстве  грез - «Чевенгур», роман о революционном  пересоздании после  октября  1917  года российской  действительности, пересоздании,  в  результате   которого  объективная  реальность    попросту  исчезла,  уступив    место   фантомам необычайно   разгулявшегося  революционного воображения.

     Можно  назвать   «Чевенгур»  Платонова и фантосмагорическим   повествованием  о  том,  как  умудрились русские  люди  обойтись   без  объективной  реальности,  существующей  независимо  от  их  воли  и  желания.

    Типичны  для   воплощенного  в  «Чевенгуре»  мировосприятия  Платонова  такие,  например,  строки:  « …над  плотиной  всегда  горел  дежурный  огонь  того  сторожа,  который  не  принимает  участия  в  человеке,  в  лишь  подремывает в  нем   за  дешевое  жалование.  Этот   огонь  позволял  иногда  Дванову  видеть  оба   пространства  -   вспухающее  теплое  озеро  чувств  и   длинную  быстроту   мысли   за  плотиной,  охлаждающуюся  от  своей  скорости». Этот  вполне   рядовой  отрывок  романа   Платонова,  можно  сказать,  извращенно  поэтичен.     Платонов   описывает  в  нем  фактически  только  то,  что кажется,  чудится,  мерещится  его  герою.

    На  самом  же  деле  платоновский   любимый  герой, Дванов, ничего вокруг  себя  не замечает, не  признает  реальным  и   не  осмысливает   -   он всецело  занят  упоенным  самосозерцанием,   ощущает  только  «теплое  озеро»  своих  собственных  чувств  и  «длинную  быстроту»     собственной  мысли, разделяемую  от  чувств  в  его  сознании  условной   «плотиной» и   «охлаждающуюся  от  своей  скорости».  Бредет  этот   герой  по русской  жизни,  видя    и  признавая  реальным  фактически   только  себя  самого - свои  собственные  зеркальные отражения     среди    зыбкого, призрачного, едва  существующего  вокруг   мира,  подобного    мареву  или   наваждению.

    Чтобы  сохранить   хотя  бы  элементарную  верность   объективной  реальности  в  процитированном нами    отрывке  «Чевенгура»   Платонову   пришлось  бы   как-то  засвидетельствовать,  что  видел  Дванова  самом  деле  лишь   то,  что  ему  пригрезилось. Но  для  Платонова  как  писателя  не   существует  никаких  принципиальных   различий  между  тем,  что    его  герой     действительно  видел  и  тем,  что  ему  только   казалось.  Более  того,   именно то, что  показалось   и пригрезилось Дванову  утверждается  Платоновым   как  истинная  реальность. Так  сама  собой  рождается  фантасмагория,   своего  рода  поэтический  кошмар:   чувства  Дванова буквально  вспухают  «теплым  озером»  у   призрачной плотины,   а  затем  превращаются  «в  длинную  быстроту мысли»  за  этой    виртуальной  плотиной,   необъяснимым  образом  охлаждаясь   «от  своей  скорости». Существовала  ли  материально  где-то  эта  самая «плотина»,  существовал  ли  физически  у  плотины  какой-то  «сторож»,   который     подремывает  в  человеке  «за  дешевое  жалование»,  напоминая  созерцающий   жизнь  разум  -   уже  неважно:  объективная  реальность   благополучно  растаяла,  пропала  в  мире  чувств  и  ощущений  платоновского,  в  бездне  его  упоенного  и  как  бы  всеохватного   самосозерцания.

    Что  же   должен  был  в  первую  очередь   осознавать,  творя  вместо  объективного  мира  свой   собственный  мир,     зависимый  только  от   извивов  личного  мировосприятия,  платоновский  Дванов  и  ему  подобные «революционные»    герои  русской  жизни? Головокружительную  свободу.  Свободу и   возможность   погружения  в некое зазеркалье  существования  где,  конечно  же,   «все  позволено» /вспомним,  кстати, что  это  и  предрекал  Достоевский/  и  где  властвуют   порой  самые  невероятные видения,    грезы,  наваждения   и  кошмары.

    Весь  мир  есть  череда  моих  душевных  состояний  -   таков  философический   стержень    творчества  Андрея  Платонова,  в  полной  мере  проявившийся  в  романе  «Чевенгур».

     Рождалось  же   подобное   философическое зазеркалье  на  основе,  казалось  бы, вполне духовно  невинного  романтического   изображения  окружающего  человека  мира неким единым  и многоликим  одушевленным  организмом,   в  котором решительно все чудесным  образом живет,  движется и  преображается.

    Характерен  в  этом  смысле,  например,  следующий    наивно  поэтический  в  своей    восторженности   отрывок из  «Чевенгура»:  «Утром  было  большое  солнце  и  лес  пел  всей  гущей  своего  голоса,   пропуская  утренний  ветер  под  исподнюю  листву…, взъерошились  деревья,  забормотали  травы  и  кустарники  и  даже  сам   дождь,  не  отдохнув,  снова  вставал  на  ноги,  разбуженной  щекочущей  теплотой…»

    В  таком  духе   легко  можно  фантазировать   и  мечтать  как беспредельно  сладостно,   так  и  бесконечно  долго  -   до  головокружительного   самогипноза:  леса   поют,  дожди  пляшут,    грезы   торжествуют…

    Конечно,  все-таки   признаем,  что  поэзии  и  поэтическому  мировосприятию  не  обойтись   без  своеобразного условного  одушевления  материального  мира  -  в  основном   по  принципу  внешних  подобий,  непредсказуемых  совпадений  и  случайных  соответствий,  когда  кажущееся  изображается   как  существующее  на   самом  деле. Поэт   «по  долгу  службы»   уподобляет тихие  лесные  озера   голубым  глазам,  затейливую   горную  речку  изображает  весело  смеющейся,   хмурый  осенний  ветер  представляет  сердитым небесным  пастухом,  сгоняющим   за   горизонт   стада    неповоротливых   облаков  и т.  д.  Но,  наслаждаясь  поэзией  и  веря  ей,   слова  поэтов,   тем  не  менее,   не  следует во имя  сохранения  здравого  смысла   воспринимать  буквально.

     Увы,   бывает  и  иначе.    Материально   существующую объективную  реальность   художники  слова,  поэты  и  мечтатели /а  так  же  те,  кто  им  слепо верит/   начинают   презирать,  не  замечать,  пытаясь    подменить  ее  магией  грез    «собственного   изготовления».

    И тогда,  казалось  бы, безобидное  поэтическое    фантазирование  «во имя  прекрасного»   застилает    своим   чудесным  маревом    явь  до   полной  неразличимости  «что  есть  что»,  до  полного незнания,  где   подлинная реальность,  а  где   лишь миражи   и  наваждения.   Такой    мир  кажущегося,  грезящегося наркотически  притягателен   -   в  нем  очень  привольно,  в  нем  все  возможно    и    позволено. 

    Возвращаясь же   непосредственно  к  Платонову   и  тем  веяниям  в  русской  жизни,    которые  он  выразил  в  своем  творчестве, вновь   заметим   -  отличительная  черта,  бесспорно,    эпохально  значимого   творчества  этого   замечательного  русского  писателя состоит  в  стремлении   приучить  воспринимать   кажущееся   как   действительное. Причем,  подобное  мировидение  в  известном  смысле продиктовала   Платонову /и  не  ему  одному,  а  миллионам  русских  людей/  сама   российская  жизнь, зов  которой   -  от  приземленной  реальности  к  зазеркалью  грез, от  действительного  и  вымышленному,  -   писатель  в  числе   других  и  многих  русских  людей  услышал  и  выразил.

    Но  парадокс  в  том,  что   безоглядное  погружение   в   первоначально,  казалось  бы,   сладостное   зазеркалье   «кажущегося» в  конце  концов  привело  Платонова  в  странный,  полный  произвола,  карикатурно  нелепый и,  в  сущности,  кошмарный   мир  сплошных  иллюзий   и  абсурда.

    В  прозе  Платонова и  прямо,  и  исподволь утверждено   фактическое  равенство  в  изображаемом  им    всецело  одушевленном мире  живого  и  неживого,  разумного  и  неразумного,   осмысленного  и  бессмысленного,  прекрасного  и  уродливого. Человек  способен    жить  в  произведениях  Платонова  в   фантастическом  единении даже,  например,  с  ожившим    лаптем:  «Минуя  село,  Захар  Павлович  увидел  лапоть;  лапоть  тоже  ожил  без  людей  и  нашел  свою  судьбу  -  он  дал  из  себя  отросток  шелюги,  а  остальным  телом  гнил  в  прах  и  хранил  тень  над  корешком  будущего куста».

    Для реального человека   как  мыслящего  существа подобное  единение   с  лаптем  или,   скажем,  с каким-нибудь  бревном на  дороге  едва  почетно   и   приятно  - фантастический  мир  распущенного  до  вседозволенности  воображения  и своенравных  грез  открывает свою,  подобную  кошмару,   изнанку.  И  не  удивительно,  что  героев   платоновского  «Чевенгура»   посещают   порой   такие тяжелые  мысли  и неотвязные  ощущения: «Он  не  мог  превозмочь  свою  думу,  что  человек  произошел  из  червя,  червь  же  -   это  простая  страшная  трубка,  у  которой  внутри   ничего  нет».

    Фантастический,  небывалый  примитивизм   человеческой  жизни,   изображаемой  Платоновым  «Чевенгуре»,   воистину   поражает.  Люди  как  будто  намеренно  сброшены  Платоновым  в  этом    романе   о  русской  революции  в  мир  собственных    болезненных видений  -  сладкие    грезы   переворачиваются  наизнанку  и  оборачиваются  самыми  мрачными   кошмарами.

    Почему  это  происходит? Во-первых,  потому,  что  кошмары    также  характерны   для субъективного личностного сознания, творящего  собственный  мир  взамен  мира  действительного,     как  и  сладкие  грезы. Во-вторых,  потому,  что  оттолкнув  от  себя  объективную  действительность,  человеческое  сознание   попадает  в  стихию   абсолютного  произвола, в   мир  пустоты  и этакой  духовной   невесомости,  где  все  возможно,  но  именно  поэтому   ничего  и  не  значит,  являясь  лишь  очередным  ликом  пустоты.  Такая  невесомость  для  земного  человека,  привыкшего  к  земному  тяготению  реальности,  упоительна  только  в  первые  мгновения. В  дальнейшем  она  становится   тягостной  и  плодит  в    беспомощно  барахтающемся  в    пустом  мире  космической   невесомости личном  сознании человека  череду  мрачных  кошмаров  и  диких  видений.

    Подчеркнем  и  следующее:  прямое   следствие  фатального   размывания   действительности  в  прозе  Платонова  -  овеществление  сознания,  остающегося   единственной  осязаемой  «материальной»   реальностью.  Если  сознание,  состоящее   из  чувств  и  мыслей,  начинает  играть  роль  физически  реального   внешнего  мира,  то  неизбежно  имитирует  этот  мир. Тогда  и  появляются  «озера  чувств»  и  бегущая  речным  потоком  «быстрота  мысли»,  о  которых  писал  Платонов.  Тогда  вдруг  становятся  материально  реальными   какие-нибудь   «дожди  тоски»  и   «ветры  ненависти»  -   переодетые  реалиями  физического  мира  человеческие  чувства.  И  такой  фантастический   мир,  будучи  изначально  поэтически  привлекательным,  в  конечном  счете  становится  гротескно-кошмарным,  приводит  к  сплошному  окарикатуриванию   реалий   жизни  человека.   Например,  среди  действующих   лиц  «Чевенгура»   Платонова  есть  и  «бог»  -  некий   крестьянин,  фанатически  убежденный  в  том,  что  он  является  Богом.   Питается  этот  «самозванец-бог»    одной   глиной  и  сказано  о  нем  Платоновым  так:  «Бог  уходил,  не  выбирая  дороги,  -  без  шапки,  в  одном  пиджаке   и  босой;   пищей  его  была  глина,  а  надеждой  -  мечта».

    Подобное   явление  «бога»,  конечно, для  верующего  человека кощунственно.  Но  Платонов  отнюдь  не  кощунствует   сознательно,  он  просто  верен своему принципу  овеществления  всего,  существующего  в  человеческом   сознании:   как  бы  овеществил и представление  о Боге,  но  не  может, например,  овеществить  Веру   и    потому-то  ее  и   не  изображает.  Ведь,  Вера,  уж,  никак  не  представима   в  качестве  некой  вещи   или     вещества,  а,  тем  более,   в  виде  живого  существа    из  плоти  и  крови.  

    В  мире  овеществленного  сознания,  рисуемом  Платоновым,   ничего  нематериального,    духовного  просто  нет.  Сознание  в  таком  мире  само  на  самом  деле  становится  бездуховным  и  признает,  любит,  творит,  обожествляет   только  материальные  предметы,  только  вещи. Новый   мир  сотворен,  но  он   -  только   мир  вещей. Характерно  в этом  смысле,  что  об  одном  из   героев  «Чевенгура»,  приобщающемся  к  новой  коммунистической  реальности,  Платонов  пишет:  «Сербинов  хотел  бы  копить  людей   как  деньги  и  средства  к  жизни,  он  даже  завел  усердный  учет  знакомых  и  постоянно  вел по  главной  домашней  книге   особую  роспись  прибылям  и  убыткам».

     В  новом  мире  людей   можно  «копить»,  а  можно  и  «тратить»,   они  составляют  «приход»,   но  их  можно      пустить  и   в  «расход».   Одним  словом,  они  -   вещи,  подобно     стульям,  окнам,  чашкам,  чайникам  и  всему  прочему,  культивируемому в  вещном   царстве  всепоглощающего демиургического материализма  и  его   диковатых    грез.

    Именно  это  вскоре   и  случилось  в  сталинской  России - человек  стал   в  ней  именно  вещью,  которой   при  необходимости  распоряжались  как  угодно   вплоть  до  ее  уничтожения.

    По  мере  нарастания  в  «Чевенгуре»   стихии  овеществления  сознания   нарастает  и  гротескное  начало,  все  сильнее  затопляют  повествование  волны   абсурда: «Изредка  Фуфаеву  все  же  подавались  деловые  советы,  например  -  утилизовать   дореволюционные  архивы  на   отопление  детских  приютов,  систематично  выкашивать  бурьян  на  глухих  улицах,  чтобы  затем,  на  готовых  кормах,  завести  обширное  козье  молочное  хозяйство…»

    Проза  Платонова,  бесспорно,  сопричастна  европейской  прозе  «потока  сознания»  -   прозе,  ставившей  во  главу угла  изображение  бытия  чувств. Однако,  сопричастна  лишь  отчасти. Платонов  не  стремился,  подобно  М. Прусту,  рассказать   о  жизни  человеческого сознания  традиционными  художественными  средствами,  как  не  стремился,  подобно  Д. Джойсу,  просто   натуралистически     изобразить  спонтанный  «поток  сознания». У  А. Платонова  была   иная  и  поистине  грандиозная  задача,  продиктованная  ему  его   страной  и   эпохой  -    жизнетворчество,  причем,  жизнетворчество  как  бы « из  ничего»,   путем  спонтанного  овеществления  «всего  и  вся»   силой  творящего  свой  мир   демиургического  сознания.  Этот  процесс  стихийного  жизнетворчества  выглядел  у  Платонова то  радостно,  то  мучительно,  а  порой граничил  с  созиданием  абсурда. Вот  характерный тому   пример  из  «Чевенгура»: «Достоевский  медленно  вбирал  в  себя  слова  Дванова  и  превращал  их  в  видимые  обстоятельства.  Он не  имел  дара  выдумывать  истину  и  мог  ее  понять,  только  обратив  мысли  в  события  своего  района,  но  это  шло  в  нем  долго:  он  должен  умственно  представить   порожнюю  степь  в  знакомом  месте,  поименно  переставить  на  нее  дворы  своего  села   и  посмотреть,  как  оно  получается».  Новый,  творимый  из  ничего,  платоновский  мир  чаще  всего  нелеп  и именно этой  своей  нелепостью    завораживает, как  бы  гипнотизирует.

    Но  и  старый,  отвергнутый коммунистами,  российский мир  в  изображении  Платонова  уныл  и  неприятен,  в  нем   «многие  русские  люди  с  усердной  охотой  занимались  тем,  что  уничтожали  в  себе  способности  и  дарования  жизни;  одни  пили  водку,  другие  сидели  с  полумертвым  умом  среди  дюжины  своих  детей, третьи  уходили   в  поле  и  там  что-то  тщетно  воображали  своей  фантазией».  Не  принимая  ни  прошлое,  ни  настоящее  русской  жизни,  Платонов,  как  и  вся  его  романтическая  или,  точнее,  псевдоромантическая  революционная  эпоха,  надеется  «сделать  себя»  и  все  вокруг   заново одним  лишь простым,  но как  бы  чудодейственным  усилием  воли  и  воображения.

     На  деле же оказалось  это   коммунистическое  «творчество» новой  жизни  и нового  человека глупым,  грубым    и  примитивным   до  нелепости,  хотя  порой  и  наркотически  притягательным. Новый  мир  утверждался  как  мир     торжествующего   примитивизма    и    самодовольного холопского   уродства.

    Общеизвестно,  что  в  советской  России  люди  изначально  жили  по  обыкновенным  общечеловеческим  критериям   жизни  достаточно    убого  и  запуганно   -   под  вечной  угрозой   «всепроникающего»   жестокого  /вплоть  до  уничтожения/  наказания  за  любого  рода  неповиновение  партии  и  государству.   Но  те  же  самые  весьма  бедные  и  явно  угнетаемые   всесильной  партией  и  всемогущим  государством  советские  люди  бывали  и   в  кошмароподобной  советской    /в  частности,  сталинской/   России  фантастически  счастливы   или  как  бы  счастливы   -   вместо      реальности  они   по  воле  государства  видели  одни  только  воплощенные  и  воплощаемые   якобы  «в  жизнь»  коммунистические  мечты  и  грезы.

    Это  как  некий  нескончаемый  чудовищный  кинематограф,  в  котором  зритель  -   действующее  лицо  и  не  более  реален,  чем  вымышленные герои,   разыгрывающие  на  светящемся  экране  комедию  невиданного  всеобщего  счастья.  На  самом же деле  зритель  в  этом  кинематографе  грез   -  жертва  фантасмагорий, жертва   злокачественных  миражей.  Он  вроде  бы  живет  и  созидает,  но  в  конце  концов   незримые,  но  всесильные  враги  /политические   владельцы  этого  коммунистического  театра/  превращают  его  в  беспомощное и  убогое  ничтожество.  Околдованный,  оболваненный,  порабощенный  и  беспомощный,  он  /как  в  «Процессе»  Ф. Кафки/    лишен  чувства   реальности   и  решительно  не  знает,  не  понимает,  «что  есть  что».

    В  русской  культуре  предчувствие  подобного  грядущего  трагического  «краха  действительности»   под  воздействием   коммунистических  или  иных  наваждений   существовало  издавна.  Но,  увы,  русская  культура   эпохи  своего  расцвета   /ХIХ   -  начало  ХХ  веков/   этому  краху  в  значительной  мере  и  способствовала  -   возвышенное  воображение  и  чудесные  грезы  и  фантазии  с  легкостью  заменяли  в  ней  «низкую»  реальность.

      Да,  был в  русском  искусстве  в  русской  литературе  и  культуре  в  целом   своего  рода  культ  действительности.  Но  от  действительности   ждали  большего,  чем  она  могла  дать,  - чудесной  разгадки  тайны  бытия,  разрешения  всех  философских  дилемм   и  «роковых»  вопросов   жизни.  И  потому вскоре  действительность  начали  в  России  просто  презирать.

    Общеизвестно  и  имеет  как  бы  знаковый  характер   неотступное  стремление  Льва  Толстого  к  срыванию  всех  и  всяческих   масок   с  видимой   реальности, -  к  выявлению  утаиваемых,   тщательно   маскируемых   истоков  человеческих  помыслов,  амбиций   и  стремлений,  к  обнажению  некой  затаенной  под  их      покровом   правды  бытия.

    Подобная,  не  одному  Толстому  свойственная,   фатальная  неудовлетворенность  «видимостью»  жизни   и  порождала   тяготение  к    преодолению  материальной  действительности,  к  замене  ее  изображением  какой-то   гипотетической   «высшей  правды»  жизни.

    Именно  поэтому,  Достоевский,  например,  стремясь   отодвинуть   «занавес»  видимой   «внешней»  реальности,   изображал  в  своих  произведениях  движущиеся   и  действующие   сущности  человеческих  душ,  а  отнюдь  не  самих  людей  и  реальные  будничные обстоятельства,  их   обычно  окружающие.

    За  знание   неких  тайн   действительности,  существующих  где-то  под  покровом   видимого,  в  России  боролись  со  страстью,   как  за  обладание  волшебным  «философским  камнем».  На  фоне  подобных  великих  ожиданий   та  реальность,  которая   легко  отыскивалась  и  являлась  осязаемой,   устроить,  конечно,  не  могла  и   потому  казалась  призрачной.

    Даже  у  Чехова   художественное   воссоздание  облика  ежедневной  и  самой  обыкновенной   действительности    не  является    самоцелью.   Цель  Чехова-художника  -  показать  бессмысленность   действительности,  обнажить  скрытую  под  ней   неизбывную  пустоту.  У  Чехова   трагическое  восприятие  бытия  контрастирует  с  плотью  художественного  повествования  -  тщательным  воспроизведением  однообразия и  будничной  монотонности жизни,  в  которой  решительно  ничего  не  происходит.  Классический  трагический  чеховский  герой  -  дядя  Ваня  -   просто  остается   жить  неказистой  жизнью  в  деревне,  жить,  как  и  жил,  среди  забот,  мелочей   быта.  Фактически  в  прозе  Чехова  реальность, бессобытийная  и  унылая,  никому   не  нужна, тождественна  пустоте,  ничего  не  говорит   и никого  не  удовлетворяет. Потому,  собственно,  Л. Шестов  и  определил   творчество  Чехова    знаменитой  формулой  -  творчество  «из  ничего».

    Почти  нечего  добавить по  вопросу  давнего  российского презрения  к  видимой  материальной  реальности   жизни    и  говоря о  таком  типичном  русском  мыслителе-мечтателе  как  Вл. Соловьев.  Для Вл. Соловьева  видимая окружающая  реальность  не  только  ничего не значила,  но  и  почти  не  существовала. Вспомним  хотя  бы  известные  соловьевские  строки: «Смерть и  время   царят  на  земле, Ты  владыками  их  не  зови,  Все  вокруг  исчезает  во  мгле,  Неизменно  лишь  солнце  любви».  Вскоре  после   написания  этих  строк  /по  историческим  меркам/  вся  Россия  действительно  полностью  исчезла  во  мгле,  хотя  «солнце  любви»  на  былых  ее  просторах   в  коммунистические   времена,  да,  и  позднее  ничем  духовно  светлым  себя  не  проявило  и  едва  ли  вообще  показывалось.

     

     

    Неверно  думать,  что  первобытный  человек,  наделенный  богатой  фантазией,  но  ни  имевший  «ни  капельки»  научных  знаний  о  чем  бы  то  ни  было,   жил  в  реальном  мире  и  в   какой-то  особой   гармонии  с  природой.  И    о  себе  самом,  и  о  жизни  природы первобытный  человек  имел  с

    myblog 3 дн. назад
  • Сергей Носов создал(а) стихи в дневнике СТИХИ В ЖУРНАЛ "МЕТА...

     

    ТЕНЬ НАШЕЙ  ЖИЗНИ

     

    СТИХИ В ЖУРНАЛ  «МЕТАМОРФОЗЫ»

     

     

     

       .   .   .

     

    Тень нашей жизни
    настолько  теперь высока
    что  с ней трудно
    разговаривать даже стоя
    приходится
    забираться  на крышу дома
    и говорить оттуда
    прикрывая глаза
    рукой
    от слепящего солнца
    и на каждый вопрос
    она просто
    кивает своей головой
    как задумчивый клен 
    на ветру
    а потом
    повернется спиной
    и уходит.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Небо сегодня

    как синяя чашка

    вверх дном

    и на  ней

    белый творог пустых облаков

    так бери же

    свою деревянную ложку

    и снимай облака

    прямо с неба

    запихивай в рот

    ведь ты

    должен же кушать

    мой мальчик

    чтобы стать таким сильным

    большим

    и до этого неба рукой

    дотянуться когда-то.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Пришло  спокойствие

    в  халате  домоседа

    в  оправе  скучных  снов

    и  лени

    шепот  дней

    становится  все тише

    и  невнятней

    чем даже  шорох  листьев

    во  дворе

    холодной  ночью

    где  тоскует  ветер

    порой  так  плотно

    закрывая  дверь

    что  тишина  вокруг  -

    как  одеяло

    лежит  без   чувств

    не нужных никому.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Как все быстро

    становится прошлым

    не успел оглянуться

    оно уже

    в старом музее

    под стеклом

    и стоят экскурсанты

    и смотрят

    как мы жили когда-то

    когда был телефон

    с круглым диском

    и ты номер свой

    в нем набирал

    под жужжание

    скрытых пружин

    и по улице  тихо ходил

    тот знакомый автобус

    где всегда

    не хватало всем мест

    и росла

    та забытая вишня в саду

    где все ягоды были

    со вкусом

    ушедшей любви

    и над ней почему-то

    всегда уплывали

    в свой сказочный мир

    облака.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    И  засыпая  наконец

    в  антракте  ночи

    мы  получаем  хорошую  дозу  покоя

    отлучающую   хотя бы  на  время

    от  круговерти  волнующей жизни

    суета  которой  равна  нулю

    круглому  как  трамвайное  кольцо

    скользкому как  пятки  площадей

    большого  города

    и  удивительно похожему

    на  ошейник  без поводка

    одеваемый  доброй природой

    на  своих  беспокойных  детей

    для  острастки.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Не остается  ничего

    на той поляне

    где ночью все росли

    волшебные  цветы

    с огромными таким

    лепестками

    из только что

    растаявшего снега

    прозрачной ткани

    белой

    и замерзшей

    вдруг ставшей льдом

    тяжелым

    голубой воды

    теперь на той поляне

    только перья

    каких-то  странных

    улетевших птиц

    обертки от конфет

    и маленький кусочек

    шоколадки

    который фея уронила

    улетая

    я такую синюю

    ночную тьму

    и больше ничего

    ни поцелуя

    ни вздоха томного

    ни тени облака

    плывущего по небу

    и нет  следов

    задумчивого бога

    который утром

    рядом проходил.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Ранее  торжественное  величие

    заполняло  разлинованное   стремительными   проспектами

    пространство  нашего  города

    и любой  героический  монумент

    на  широкой   как  скифские   степи 

    и  полной  свистящего  ветра

    незыблемой  площади  в  центре

    освещал  его  должной   сияющей   славой

    теперь  же

    в  дешевом    сегодня

    среди  бесконечных  проборов тенистых  бульваров

    и  приседающих  в  них  на обычные камни

    скультурных  героев  обоего  пола

    некуда  бросить  не  то  что большое проклятье

    из  не стареющей бронзы  -

    обычную  ругань  в  обертке стекла  и бетона

    которой  привык  изъясняться наш   временный  мир

    с  небесами   из  вечной  лазури.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

     

    Холодает в душе

    наступила  седая зима

    радость снова

    завалена снегом

    он даже в постели

    лежит  со мной рядом

    ветер шарит в окне

    что-то ищет

    но я все отдал

    этим зимним простуженным дням

    как  случайным прохожим

    и они

    удалились во тьму

    на плечах  унося

    мою жизнь

    лишь осталась со мною

    в ночи

    одинокой подругой

    луна

    и глядит она так

    словно что-то хорошее  знает.

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Тишина

    так похожа на плащ

    и в нем дождь

    этой жизни

    не страшен

    состоит он

    из капель

    обычного зла

    от него

    на асфальте

    большущие лужи

    а ты  просто идешь

    в своем белом плаще

    тишины

    и тебе

    так тепло

    будто греет тебя

    преогромное солнце.

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Это наша  лагуна любви

    над ней небо

    всегда голубое

    и вода в ней  всегда горяча

    согревает

    твое обнаженное тело

    и парят

    над той тайной лагуной

    чудесные

    белые птицы

    и  живут  в ее темной

    ночной глубине

    одинокие души

    твоих поцелуев

    и стонут от счастья. 

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    И все таки чудо

    бывает

    и ты  его

    лишь не узнал

    опять не увидел

    и в небе

    и в темном

    дремучем лесу

    как будто оно потерялось

    и стало

    всего только тенью

    которая снова

    приходит к тебе

    днем и ночью

    ласкает

    и просит любви.

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .


    Мне кажется
    что мы одни на свете
    и тишина нам стала
    одеялом
    под ним заснули
    все наши слова
    и мы с тобою  превратились
    в волшебный белый камень
    к которому 
    лишь надо прикоснуться
    и он вам путь укажет
    в те полные 
    и нежных поцелуев 
    и шелеста
    снимаемого платья
    и вздохов
    так похожих
    на летящих чудных птиц
    края любви.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

      .   .   .

     

    Свисает простыня

    немого неба

    до черно-белой

    брошенной земли

    где бродят только

    канувшие души

    пропавшие давно

    среди зимы.

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Снег за окном

    myblog 3 дн. назад

  • Сергей Носов создал(а) стихи в дневнике Я ПРИДУ ИЗ ЗАБЫВШЕЙС...

    СЕРГЕЙ  НОСОВ

    Я ПРИДУ ИЗ ЗАБЫВШЕЙСЯ СКАЗКИ
    ПОДБОРКА СТИХОВ  70

     

     

     

       .   .  .

     

    Как будто ты

    стоишь все время

    на мосту

    и под  тобой

    течет река

    обычной жизни

    плывут в ней

    чьи-то

    белые простые

    кораблики наивные

    мечты

    и чьи-то

    обнаженные желанья

    как девушки нагие

    целый день

    и с берега

    влюбленные им машут

    платками яркими

    зовут в свои края

    в леса дремучие

    где много поцелуев

    в поля зеленые

    где хорошо лежать

    под небом голубым

    и погружаться

    как в воду теплую

    в волшебный мир любви.

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Ты летел

    по ночному холодному  небу

    а потом   зацепился

    за эту луну

    и повис

    и твоя одинокая тень

    так с тех пор  и лежит

    на земле

    и никто

    и не знает

    что это такое.

     

     

     

     

     

     

      .   .   .

     

    Тебе скажут - дыши

    и ты дышишь

    тебе скажут - иди

    и идешь

    и живешь по приказу

    как будто

    ты чей-то солдат

    и всегда маршируешь

    по пыльной дороге

    и все время

    идешь  на войну.

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Все говорят

    что ночь всегда молчит

    но ты же слышал

    ее тихий шепот

    она со звездами

    шепталась

    и с луной

    и с небом темным

    обнималась до утра

    наверное

    она его любила

    любовью девушки

    что век жила одна

    и любит всякого

    теперь

    кого ни встретит

    и каждому

    доверит свою душу

    такую чистую

    как первая роса

    в том утреннем саду

    где заблудилось счастье.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

     

    Небо сегодня

    как синяя чашка

    вверх дном

    и на  ней

    белый творог пустых облаков

    так бери же

    свою деревянную ложку

    и снимай облака

    прямо с неба

    запихивай в рот

    ведь ты

    должен же кушать

    мой мальчик

    чтобы стать таким сильным

    большим

    и до этого неба рукой

    дотянуться когда-то.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Дни  в  белых  халатах

    наверное  это  больница

    скучают  качаясь  деревья

    в  пустынном саду

    и  только  холодному  ветру

    по прежнему  снится

    бездонное  озеро  грез

    замерзающих   в  небе

    во  льду.

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Приятный  свет

    сквозь жалюзи  листвы

    два слова  ни  о  чем

    в  бокале  Алазанская  долина

    расцветает

    и  я  тут снова вовсе  ни  при чем

    я просто  рисовал  цветущий   сад

    а  сад благоухает

    он  дышит  грезами

    и  грезы в  мир  плывут

    купив  абонемент  на  нежность  страсти

    и  улыбаясь  нас  с  тобой  зовут

    в  красивый   мир

    придуманный  для  счастья.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Девятый этаж

    порождает  легкую  гордыню

    с  которой  красиво смотрится   частокол  фабричных  труб

    в  жестяном  море  серебряных  крыш

    и  большие  зеленые  шапки

    на  головах  одиноких   деревьев

    изредка  кивающих  кому-то  вышестоящему

    при  порывах  холодного  ветра

    а  обычно  покорно   тянущихся  к  хмурому небу

    вместе  с  тяжелым  фабричным  дымом

     

     

     

     

     

     

     

       .  .   .

     

    Ты создана

    для нежности

    она

    приходит шаловливо

    и  босая

    проходит по песку

    твоей души

    у линии воды

    где плещут волны

    и каждая

    счастливая волна

    тебя  взволнованно

    ласкает

    и целует

    и ты цветком

    ложишься  на песок

    и остаешься

    в ее белой пене.

     

     

     

     

     

     

     

       .   .    .

     

     

    Мир наполнен

    красками и светом

    словно

    его кто-то рисовал

    густо синим

    он раскрасил небо

    ярко  белым

    вывел чистый снег

    черными

    оставил все следы

    и теперь они

    ведут куда-то

    где темно и страшно

    как всегда

    там живут  наверно

    злые черти

    они дико пляшут

    по ночам

    и туда

    все время

    кто-то ходит

    только

    не рассказывает нам.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Я заплачу дождем

    и как солнце

    я буду смеяться

    побегу

    быстрой  речкой

    и лужам

    в  глаза загляну

    и останусь

    таким же красивым

    как синее небо

    и на блюдце его

    буду гнать

    пузыри облаков

    а потом

    я развешу повсюду

    счастливые звезды

    и они

    будут просто светить

    до утра.

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    И радость прошагает

    как царевна

    по улице

    среди смешных зевак

    раскрывших свои рты

    так широко

    что туда можно

    даже бросить камень

    и удовольствия

    придут из за угла

    компанией

    мальчишек развеселых

    и даже старость

    будет танцевать

    когда увидит

    рядом

    снова юность

    такую же

    как сотню лет назад.

     

     

     

     

       .   .   .

     


    Мне кажется
    что мы одни на свете
    и тишина нам стала
    одеялом
    под ним заснули
    все наши слова
    и мы с тобою  превратились
    в волшебный белый камень
    к которому 
    лишь надо прикоснуться
    и он вам путь укажет
    в те полные 
    и нежных поцелуев 
    и шелеста
    снимаемого платья
    и вздохов
    так похожих
    на летящих чудных птиц
    края любви.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .  .   .

     

    Я коснусь  тебя так

    как  касается 

    ветер травы

    и ты вся всколыхнешься

    и будешь качаться

    от этой

    волнующей ласки

    а я буду суровым

    я с солнцем  горячим

    приду

    и тебя обожгу

    его страстными

    словно объятья

    лучами

    и тебе будет

    больно и сладко

    на этом ветру

    бесконечно  кружиться

     горя

    как счастливое пламя.

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .    .

     

    Я сегодня

    нечайную радость

    в бескрайнем

    ветрами наполненном поле

    поймал

    почему и зачем

    она снова

    в руках оказалась

    это знает

    один только

    старый задумчивый бог

    он на облаке

    курит весь день

    свою вечную трубку

    и мы дым ее

    видим как белый туман

    по утрам

    и его

    словно чудное зелье

    для жаркой любви

    потихоньку глотаем.

     

     

     

     

       .   .   .

     

    myblog 5 дн. назад
  • Сергей Носов создал(а) стихи в дневнике Я НЕ КАСАЮСЬ ЭТОЙ ТИ...

     

    Я НЕ КАСАЮСЬ ЭТОЙ ТИШИНЫ
    ПОДБОРКА 69

     

     

     

       .   .   .

     

    Я не касаюсь

    этой тишины

    она одна со мной

    сегодня и осталась

    глядит  так нежно

    только вот молчит

    как девушка

    которой очень грустно

    и я к ней руки

    вовсе не тяну

    пусть остается

    вечно недотрогой

    как будто я

    попал в ее страну

    и в ней любви

    уже совсем немного.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Белый лебедь

    на синем пруду

    как на блюде

    и он - из фарфора

    рядом рюмки

    они - из стекла

    и над ними

    стеклянное небо

    и на небе

    кругом облака

    из сияющей ваты

    на солнце

    из горящего воска

    в вязанке лучей

    из  соломы

    и она

    догорает

    уже на земле.

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

     

    Я закинул слова  невзначай

    словно камни

    за высокий забор

    этой ночи

    и донесся  оттуда

    пронзительный крик

    я в кого-то попал

    он там жил

    в темноте

    и все время молчал

    и не мог шелохнуться

    а камни его

    разбудили

    разломает он

    этот забор

    и ворвется сюда

    в ясный день

    где  его

    совершенно не ждут

    и конечно  боятся.

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Пляска  опавших  листьев

    на  неряшливой   хмурой  дороге

    протянувшейся к  берегу   озера

    старческой хилой  рукой

    ветер

    метание  бешеной  ряби

    по  лицу  вечернего озера

    и запоздалый праздник света

    на холодном  скучающем небе

    складываются

    в  небрежную радость

    которую  жалко терять

    грузной  вздыхающей  ночью

    опускающейся  подобно  шторе

    на  берег уходящего времени

    называемого жизнью.

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    А этих эльфов

    их совсем немного

    они живут

    на сказочных цветах

    и бабочкам

    обычно красят крылья

    волшебной  пудрой

    но  не навсегда

    стирается

    на крыльях эта пудра

    и бабочка

    опять летит к цветку

    и добрый эльф

    опять ее  уложит

    и нежно

    поцелует  в хоботок

    так  и живут

    и бабочки и эльфы

    над ними солнце

    светит целый день

    и им конечно

    большего не надо

    у них всегда

    так много поцелуев

    что их им просто

    некуда девать.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

    Никому  тишина  эта

    в уши  не шепчет свое

    и тоска не приходит

    будить наконец-то заснувшую душу

    дням совсем безразлично

    нам холодно или тепло

    а ночам все равно

    как мы с ними

    все темное время проводим

    и качается маятник счастья

    туда и сюда

    от  разлуки  и печали

    потом непременно обратно

    и течет наша жизнь

    как  простая вода

    да вот только  куда  - непонятно.

     

     

     

     

       .   .   .

     

     

    Ночь  напоминает  черный  зонтик

    складывающий  свое   оперение

    с приходом красноречивого рассвета

    а  в  знойный  полдень

    когда   тени  сбрасывают свои длинные плащи

    и деревья  услужливо  кланяются ветру

    жизнь  представляется   жеманной  девицей

    густо  накрашенной

    и чрезмерно возбужденной

    впоследствии -

    когда часовая стрелка медленно  подползает  к  закату  -

    волны моря  приносят  лирический шепот

    складывая  его  на прибрежный  песок  в форме  пены

    и  тогда  снова раскрывается  зонтик ночи

    напоминающий  в ясную погоду  колпак  звездочета

    огромный   и пленительно  мрачный.

     

     

     

     

     

     

                         Река времен в своем стремленьи     

                                                               Г.Державин

     

    Река времен

    в которой распрощался с жизнью

    мудрый старец

    уже никого не   увлекает

    своим    забвением

    которым мы насладились 

    за истекшие два столетия

    до головокружения

    плоть  великого  образа

    сьедена  молью  сарказма

    и  только  остов   гиганта

    тоскует  на  мелководье

    нашего     времени

    возмущаемом  рябью  слов.        

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Почему

    темной ночью все спят?

    им  наверное  страшно

    в такой темноте

    и поэтому пусто

    становится ночью

    на свете

    лишь деревья

    в  пустынных дворах

    одиноко стоят

    и  кусты

    притаились под ними

    как малые дети

    и луна

    так внимательно смотрит

    на них с высоты

    словно в путь провожает

    дома

    и  пустые  проспекты

    и нам кажется

    что города

    превратились

    в пустые обертки

    от съеденных злым великаном

    конфет.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

    Ты заменишь

    свет далеких звезд

    свечками

    на праздничном столе

    и луну

    лампадкой у иконы

    только чем заменишь

    эту ночь

    разве лишь одной

    бумагой черной

    и ее приклеишь

    к потолку

    и погасишь свет

    в своей квартире

    будет ночь

    без звезд

    и без луны

    как бумага эта

    или может

    словно волосы

    красивой негритянки

    той что ты

    когда-то целовал.

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Не остается  ничего

    на той поляне

    где ночью все росли

    волшебные  цветы

    с огромными таким

    лепестками

    из только что

    растаявшего снега

    прозрачной ткани

    белой

    и замерзшей

    вдруг ставшей льдом

    тяжелым

    голубой воды

    теперь на той поляне

    только перья

    каких-то  странных

    улетевших птиц

    обертки от конфет

    и маленький кусочек

    шоколадки

    который фея уронила

    улетая

    я такую синюю

    ночную тьму

    и больше ничего

    ни поцелуя

    ни вздоха томного

    ни тени облака

    плывущего по небу

    и нет  следов

    задумчивого бога

    который утром

    рядом проходил.

     

     

     

     

     

       .    .   .

     

    Крадется

    к тебе  одиночество

    по кошачьи

    и лапой скребет

    в твою дверь

    ты его не боишься

    но жалко

    если даже во сне

    тебе снится что ты

    в чистом  поле

    остался  один

    и вокруг

    только ветер

    все свищет

    и летит

    неизвестно куда.

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

     

    У этой минуты

    большие глаза

    она подошла

    словно девочка

    в розовом платье

    и просто сказала

    что  ты будешь жить

    счастливым и добрым

    как нежное утро

    когда тишина

    заглянула в окно

    такая тебе

    почему-то  родная

    как сестра

    которую ты

    много лет и не видел

    но сразу

    с восторгом   узнал.

     

    .

     

     

     

       .   .   .

     

    Смотрят ночью  мне в сердце огни

    как в раскрытую книжку

    где  вся  сказочность  нежных взволнованных грез

    посещающих нас

    в непроглядной ночной темноте

    так красиво  украшена   розовым  бантом

    говорящим

    люблю вас сейч

    myblog 6 дн. назад
  • Сергей Носов создал(а) стихи в дневнике СТИХИ ИЗ ЖУРНАЛА "А...
    Просмотров: 0
    06 Февраль 2018 года

    *  *  *

    Вот и выйду я

    в валенках в поле

    утону в этом

    белом снегу

    даже шапка моя

    меховая

    станет скоро

    обычным сугробом

    будут дети кричать

    «снеговик»

    я останусь стоять

    на ветру

    и глядеть

    на холодное солнце

    и все думать

    когда же растаю

    ведь тогда-то

    и будет весна.

     

    *  *  *

    Клумба  надежд

    по  утрам  поливаемых нежностью

    в  белых перчатках

    аккуратные усики

    низко подбритой  травы

    и  смешная  живая дорожка

    среди   важных  кустов

    а  за  большими  воротами

    вежливый  старый  садовник

    с  блестящими  ножницами

    это  настолько  похоже

    на  пародию    в стиле  барокко

    что  и  сюда  молодым  лягушонком

    запрыгнула   грусть

    слишком  зеленая

    чтобы   казаться  приятной.

     

     

    *  *  *

    Я здесь на земле

    как высокое дерево

    или как маленький

    ярко раскрашенный жук

    у меня есть

    зеленые нежные

    очень  прозрачные крылья

    и  я вечно стою

    на земле среди леса

    или нет

    временами куда-то  лечу

    в этом воздухе

    легком весеннем

    и всегда надо мной

    только солнце и небо

    на котором

    живут облака.

     

     

    *  *  *

    Быть  маятником

    значит

    сторожить время

    которое ходит

    большими шагами

    вокруг смерти

    всю долгую ночь

     

     

    *  *  *

    Мир  лишился  лица

    я  лишился  себя

    а  тебя  и  придумывать даже  не  стал

    потому  что  мне негде  хранить  твои  письма

    да  и нечем на  них  отвечать

    нет  конца без  начала

    но  есть  пустота

    голых  стен

    окружающих  двор

    на  который  бросают  окурки

    я  вышел из  возраста  боли

    вдыхаю  осеннюю  сырость

    выдыхаю  -  слова

    и вяжу  их  веревкой  рассудка

    чтобы  кто-нибудь  в  мутных очках

    их  потом    разглядел

    убывает

    количество  грубого  смысла

    и  падение  очень похоже  на  взлет

    а летящая  тень  -  на  насмешку

    без  смеха.

     

     

    *  *  *

    И взлетел

    белой шторой

    туман

    в это небо

    где солнце

    давно  притаилось

    словно зверь

    перед смелым прыжком

    на холодную

    грустную   землю

    где зеленые травы

    живут

    и деревья высокие

    машут

    своей головой

    одинокому ветру.

     

     

    *  *  *

    Мутные  стекла  очков

    как   окно  в  неудачу

    потный  морщинистый  лоб

    торопливое  шамканье  губ

    и  конечно  же  тихие

    потертые  безнадежностью  глаза

    по  привычке   высматривающие  выход

    но  видящие  только  исход

    однообразный  невеселый 

    и  нравственно  неумытый.

     

     

    *  *  *

    Напудренная  духовность

    говорящая  тонкими  полунамеками

    робкая  и  стыдливая

    ласковый  шепот  нравственности

    притаившейся  в  темном углу

    и философический  полумрак

    строгий  как  фрак

    но   украшенный  бантом  кокетства

    спасающим  гордую  душу  поэта

    от  смеха.

     

    Тихо 

    тихо в сознании

    шуршащем  как  мертвые листья

    молчаливая  душа

    выходит  на  заставленную  грустным  лужами

    дорогу  своего  времени

    и  ждет  ждет –

    сына наверное  внука

    а  свет  из  открытой  двери

    оставленной  за  горбящейся  спиной

    иронический

    зовущий к вечернему чаю

    и  даль  неохватна  для   взора

    и  это  уродство  простора

    не тешит

    как  те  паутинки  сплетения  чувств

    те слова

    которые  шепчутся  горько

    не зная  исхода.

     

     

    *  *  *

    Рассыпься  как  песок

    и  ты  им станешь

    сожмись в  кулак

    и  ты  ударишь  им  в подушку

    уткнись  в  нее

    и  ты  обязан плакать

    а  наволочку сменишь  чтобы  спать

    спокойно  -

    так и  спи

    не  ощущая

    влаги горя  горя  горя  на  щеке

     

    с  закрытыми  глазами  даже  проще

    с  закрытым ртом конечно  хорошо

    гном  самолюбия  заходит  реже

    и  не  мучит

    привычная  реальность

    что  так  любит

    простые  небольшие  существа

    ползущие по  веткам  мирозданья

    обычно  вниз

    как  капельки  воды.

     

     

    *  *  *

    Я в бутыль наливаю

    всю воду

    земного пространства

    и пью

    словно это

    живая вода

    и такое лекарство

    от которого

    души летают

    над миром

    и кричат

    словно птицы

    что им хорошо

    высоко над землей

    но одни облака

    в этом небе пустом

    их способны услышать…

     

     

     

     

    myblog 7 дн. назад
  • Сергей Носов создал(а) стихи в дневнике Я СМОТРЮ НА ТЕНЬ СВО...

    СЕРГЕЙ  НОСОВ
    Я  СМОТРЮ НА ТЕНЬ СВОЕЙ СУДЬБЫ
    ПОДБОРКА СТИХОВ  67

     

     

     

       .   .   .

     

    Я смотрю

    на тень своей судьбы

    вот  она

    легко прошла

    по полу

    вот взлетела

    птицей на окно

    за звезду

    тихонько зацепилась

    и качаться

    стала

    вместе с ней

    над моей

    простой

    счастливой жизнью.

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

     

    И утро

    приходит так странно

    как будто

    отброшена штора

    и кто-то

    в окно заглянул

    и звезд  уже нет

    и  улыбка луны

    вдруг исчезла

    и белый халат тишины

    у твоей головы

    и она тебя гладит

    руками

    счастливого света

    в котором

    морщины души

    не видны.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    И взлетел

    белой шторой

    туман

    в это небо

    где солнце

    давно  притаилось

    словно зверь

    перед смелым прыжком

    на холодную

    грустную   землю

    где зеленые травы

    живут

    и деревья высокие

    машут

    своей головой

    одинокому ветру.

     

     

       .   .   .

     

    Шевеля  полными чувственными губами

    приходит  счастливое время отдыха

    мимоходом  бросая  под  ноги памяти

     портрет   изнурительного  труда

    с большими  градинами   пота 

    в окружении  тягостных  вздохов

    на  морщинистом  старом лице.

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    И у кого

    длиннее руки

    тот и прав

    и у кого

    быстрее ноги

    тот  и скрылся

    и если слышишь свист

    всегда  беги

    и если слышишь лай

    не надо падать

    а когда рядом

    просто топот ног

    молчи

    и делай вид

    что ничего не слышишь.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Как много

    обиженных лиц

    и как  мало

    счастливых

    и злые слова

    вороньем

    в этом небе пустом

    все кружатся

    и когда

    кто-нибудь

    нарисует нам солнце

    на белом листе

    мы придем к нему

    греться

    как  будто оно

    в  самом деле

    сияет.

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Так приятно

    топтать  поутру

    зеленое поле

    где колышутся

    нежные травы

    и так трепетно

    в старом

    дремучем лесу

    среди елей мохнатых

    шагать

    вечерами

    и так  хорошо

    темной ночью

    по волчьи

    завыть на луну

    только это

    не каждый умеет

    в  нашем

    давно заколдованном мире

    где  в прудах

    все растут и растут

    пребольшие

    живые цветы.

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Я  не  желаю  встретиться 

    с  твоим  величием

    на  узкой  горной  тропинке

    из чего  неизбежно  вытекает

    мой  громкий  крик

    короткое  падение 

    на  далекие  камни

    и  естественно  переломанные  ноги

    я  хотел  бы  видеть  тебя 

    на  сияющей  вершине

    самоуверенным  и  гордым

    грозящим  тяжелым  кулаком

    тщедушному  мирозданию

    и  дожидающимся 

    эффектного  щелчка  молнии

    в  высокий  натруженный  лоб.

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Полагается плакать

    летая по комнате

    как мотылек

    только надо при этом

    слезами

    никак не  мочить

    свои крылья

    не касаться

    и лампы  горячей

    а просто следить

    чтобы тень

    за тобою кружилась

    по стенам

    большая

    и все будет

    тогда хорошо

    в  твоей  светлой душе

    у нее ведь свои

    незаметные крылья

    она тоже летает

    когда ты спокоен

    и спишь

    и прозрачная тень ее

    часто касается

    синего неба.

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Ночь

    равняется дню

    по количеству  черных углов

    и их можно считать

    и на счетах

    как  делают

    малые дети

    и у ночи

    на шее

    висит золотая луна

    в волосах

    много  звезд

    и их рвут

    облака

    если вдруг приплывают

    и я знаю

    что все хорошо

    в этом мире большом

    если черное  платье

    надеть

    и сказать

    что я ночь

    я пришла

    чтобы вновь

    до рассвета

    с тобой целоваться.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Мир  лишился  лица

    я   лишился  себя

    тебя  и придумывать  даже  не стал

    потому  что  мне  негде  хранить  твои письма

    да  и  нечем на них отвечать

    нет конца без  начала

    но  есть  пустота

    голых  стен  окружающих двор

    на  который   бросают  окурки

    я  вышел из  возраста  боли

    вдыхаю  осколки

    выдыхаю  -  с лова

    и  вяжу  их  веревкой   рассудка

    чтобы  кто-нибудь   в мутных очках

    их  неспешно потом  разглядел.

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

       .   .   .

     

    Помчимся  мы  в  ландо

    в   клубах   весенней   пыли

    на  новенький вокзал

    где   вдоль  вагонов

    дым  

    пыхтенье  паровозов

    крики

    дамы

    с   зонтами  в длинных  платьях

    и с  прислугой

    похожей  почему-то на   собак

    держащих  тросточки

    в зубах

    чтобы не  лаять

    на белый  свет

    по  всяких  пустякам.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Я признаю теперь

    одну весну

    от мая

    и до мая

    круглый год

    в ней птицы будут петь

    неутомимо

    и девушки кружиться

    молодые

    среди цветов

    в заброшенном саду

    где остается

    только лишь любовь

    такая нежная

    счастливая простая

    как юная девчонка

    на заре

    когда ее ждут снова

    поцелуи.

     

     

     

     

     

       .   .   .

    Изгибы  тончайших  образов

    похожих  на  паутинки

    а  рядом  -

    огромное  количество  острых  локтей

    толпы  глаз

    заменяющие всевидящее  око

    лес  рук

    вырубаемый  только окриком

    и на всех  манускриптах

    отпечатки  огромных  указательных  пальцев

    сначала  обмакиваемых в слюну

    потом  прилипающих  к дрожащему  листу

    а  уже после

    угрожающе поднимаемых вверх.

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

     

    Подлинный  контур  фигуры

    обрисовывает  ее  тень

    она неизбежна

    как отражение  неба  в воде

    лица  -  зеркале

    отца -  в детях

    и человека -  в государстве

    поэтому

    я и   не  бью  зеркала

    хотя и  отчетливо  знаю

    как   больно

    увидеть  свой  собственный плач

    словно  в  зеркале

    в  списке заученных  чувств

    который   становится   длинен

    с  годами.

    myblog 8 дн. назад

  • Сергей Носов создал(а) стихи в дневнике МНЕ ХОЛОДНО ТАК ЖИТЬ...

    СЕРГЕЙ  НОСОВ

    МНЕ ХОЛОДНО ТАК ЖИТЬ
    ПОДБОРКА  СТИХОВ  66

     

     

       .   .   .

     

     Мне  холодно так жить

    не  задевая

    ни  за что  на  свете

    не  только локтем  -

    чувством

    и  скользя

    бумажной  чайкой

    по  пустыне  неба

    седой  как вечность

    в  грустном  ноябре

    склоняющемся  тихо  

    к  изголовью

    моей  кровати

    призрачным   врачом.

     

     

     

     

     

     

     

     СТАРЫЙ ПЕТРОГРАД

     

    Сирота  в  пальтишке

    силуэт  двора-колодца

    молчание

    за  ним

    окрик  квартального  надзирателя

    властный

    выворачивающий  карманы

    и  смех

    частый

    прыгающий  со  скакалкой

    незаконнорожденный

    ждать  некого

    метла  дворника

    на  шаг  опережая  своего  владельца

    равномерно  двигается  по  двору

    растирая  большие  серые  лужи

    уже  вечер

    в  окнах  появились  желтки  ламп

    сгущаются  сумерки

    и  дребезжа  звонит  телефон

    старый

    с  вертящейся  ручкой.

       

     

     

       .   .   .

     

     

    Твой  силуэт  проникает  в  комнату

    как тревожный   шорох

    пугающий  тем

    что вдруг  рассыпает   по  полу

    неподвижные  чувства

    как  спички

    которые  можно  зажечь  подобрав

    но  которые  хочется  прятать

    как  делают  малые  дети

    по  темным  углам

    незаметен

    покорно лежит  на  столе

    осколок  улыбки

    и  гордость  согнулась

    как  ветка  по  снегом

    как  слово  под тяжестью  чувства

    такой непривычной

    и  странной

    как странен  ответ  без  вопроса

    и  просьба   без  цели.

     

     

     

       .   .   .

     

    Клумба  надежд

    по  утрам  поливаемых нежностью

    в  белых перчатках

    аккуратные усики

    низко подбритой  травы

    и  смешная  живая дорожка

    среди   важных  кустов

    а  за  большими  воротами

    вежливый  старый  садовник

    с  блестящими  ножницами

    это  настолько  похоже

    на  пародию    в стиле  барокко

    что  и  сюда  молодым  лягушонком

    запрыгнула   грусть

    слишком  зеленая

    чтобы   казаться  приятной.

     

     

     

     

     

       .   .   .

    Тишина

    это  белый халат

    белый снег

    превратившийся в саван

    и в  белом

    простуженном небе

    тонет белый туман

    облаков

    и он скоро

    опустится прямо

    на белую землю

    в снегу

    огромной 

    сверкающей  ярко

    на солнце

    белоснежной

    и легкой всегда

    простыней.

     

     

     

     

     

       .   .   .

    Я весь из покоя

    как будто   из воска

    и он может растаять

    в мерцающем пламени

    старой свечи

    и  останется память

    что пламя

    горело когда-то

    а теперь

    синий вечер

    своим одеялом

    накрывает меня

    и усталую душу

    готовит ко сну.

     

     

     

    НА   ВЗМОРЬЕ

     

    Неспешность 

    и  тропинка  к  морю

    слагаемые  всех  удач

    итоги

    в  руках  которых  смирный  белый  флаг

    безветрие

    прохладно  и  на солнце

    распахнутое  утро молчаливо

    и  позволяет  думать о  приятном

    и  очень  близком

    где-то  далеко

    застыл  маяк

    и  важно  проплывает

    тяжелая  довольная  баржа

    гудя  протяжно

    я  же  -  вспоминаю

    когда  я  видел скромный  сон

    в  котором

    был  очень рад  чему-то  небольшому

    опрятному   как  кухонный  передник

    обычно  одеваемый  для  вида

    хозяйкой  утомленной  от  забот

    так  и  живу

    необычайно  просто

    с  горы  где  я  стою

    сойти  к  песку

    разложенному  скатертью  у  кромки

    спокойных  волн

    не  верящих  совсем

    в возможность  бушевать  в  таком  комфорте

      бежит  шоссе

    пустое  как  всегда

    вдоль  побережья

    прячутся  дома

    в  зеленых  полумасках

    забываясь

    уходит в  прошлое  несветлый  человек

    рюкзак  обид  уносит  за плечами

    в  свое  большое  злое  никуда

    где  так  темно

    и  все  мечты  -  из  пыли.

     

     

     

     

     

       .   .   .

    Я здесь на земле

    как высокое дерево

    или как маленький

    ярко раскрашенный жук

    у меня есть

    зеленые нежные

    очень  прозрачные крылья

    и  я вечно стою

    на земле среди леса

    или нет

    временами куда-то  лечу

    в этом воздухе

    легком весеннем

    и всегда надо мной

    только солнце и небо

    на котором

    живут облака.

      

       .   .   .

    Быть  маятником

    значит

    сторожить время

    которое ходит

    большими шагами

    вокруг смерти

    всю долгую ночь

     

     

     

     

       .   .    .

    Белая шляпа

    зимнего  дня

    упала

    в темный подъезд

    где жила

    вечная тьма

    полная

    боли  и страха

    что вокруг

    только ночь

    без души

    и без звезд

    и она

    для всего

    в этом мире  большом

     

     

     

     

       .   .   .

    Дни шагают

    как строем  шагают

    солдаты

    и уходят

    на фоне заката

    в его розовом

    старом плаще

    в те края

    где давно уже  нет

    ни дорог

    ни конца

    этой маленькой

    круглой земли

    только  пыль

    из под   черных сапог

    все клубится

    только черные   птицы

    летают 

    в распахнутом небе

    над ними

    и так громко

    о  будущей смерти

    кричат.

     

     

     

     

     

       .   .   .

    Мир  лишился  лица

    я  лишился  себя

    а  тебя  и  придумывать даже  не  стал

    потому  что  мне негде  хранить  твои  письма

    да  и нечем на  них  отвечать

    нет  конца без  начала

    но  есть  пустота

    голых  стен

    окружающих  двор

    на  который  бросают  окурки

    я  вышел из  возраста  боли

    вдыхаю  осеннюю  сырость

    выдыхаю  -  слова

    и вяжу  их  веревкой  рассудка

    чтобы  кто-нибудь  в  мутных очках

    их  потом    разглядел

    убывает

    количество  грубого  смысла

    и  падение  очень похоже  на  взлет

    а летящая  тень  -  на  насмешку

    без  смеха.

     

     

     

     

       .   .   .

    От  чувств  паутиной  висящих по  темным  углам

    и  налипших  на  пыльные  окна

    бывает  так  душно

    что  их  хочется  просто  смахнуть  со  стола

    своей  жизни

    как   крошки  чужого   обеда

    и  стаканом холодной   воды

    самому  опрокинуться  в  горло  горячих  желаний

    чтобы там    и   остаться

    как лава

    кипящей  на  протвени    жизни  души.

     

     

     

     

       .   .   .

    Следует  ненавидеть  черные  мысли

    оставляющие   следы  на  светлом  паркете

    и  грубые  слова

    царапающие мебель  и    налипающие  на  окна

    нет  смысла

    исправлять  ошибки судьбы

    на  том  узком   листе  бытия

    который  никто  не  заменит

    пишите 

    короткими  фразами  будней

    историю  своей  жизни

    не  оставляя  пустого пространства  для  скуки

    а  после последней  строки

    рука  просто  скользнет  по  столу

    имитируя  прочерк

    и  кто-то  навсегда  выключит в комнате  свет

    легким движением  пальцев.

     

     

     

     

     

     

       .     .   .

     

     

    Изобилие

    myblog 9 дн. назад
  • Сергей Носов создал(а) стихи в дневнике Я МОГУ ГОВОРИТЬ С КА...
    myblog 9 дн. назад
  • Сергей Носов создал(а) стихи в дневнике ЗАМЕРЗШИЕ СЛЕЗЫ НА С...

     

    ЗАМЕРЗШИЕ СЛЕЗЫ НА СЕРОМ СТЕКЛЕ


    ПОДБОРКА СТИХОВ  65

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Замерзшие слезы

    на сером стекле

    засохшие в вазе цветы

    и разорванный старый конверт

    пожелтевший

    и буквы седые

    чернила всегда выцветают

    когда время

    проходит по ним

    почти не касаясь души

    за заветную дверцу

    где тени вповалку лежат

    друг  на друге

    и духи

    над ними парят

    в темноте

    и свет 

    от окна

    не  касается пола.

     

     

     

     

       .   .   .

     

     

    Холод  осень

    сны  оборванные  как  цветы

    и  собранные  в  мутную  от  дождя  и  тумана  корзину  памяти

    закат

    багровыми пальцами  трогающий  опавшие  листья

    пригород

    расползающийся  вдаль    под  широкой ладонью  неба

    заполненной  белыми  облаками

    и молчание

    тягучее  резиновое

    напоминающее  смирительную  рубашку

    в  которой  безысходно  бьются

    прозрачные  хрупкие  чувства.

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

    Учите жизнь

    по сказкам

    в них все просто

    как  дважды два

    добро сметает зло

    как дворник

    листья осенью

    сметает

    и торжествует  вечно

    красота

    как  солнце торжествует

    в ясный полдень

    но  скучно в сказках

    в них  ведь

    не бывает

    нежданного

    и странного конца

    когда

    разинув рот

    застынешь в удивлении

    как дети

    которые увидели

    что дяденька

    такой простой и добрый

    вдруг взял

    да и растаял

    в воздухе пустом.

     

     

     

     

     

     

     

       .   .  .

     

    Я закинул слова  невзначай

    словно камни

    за высокий забор

    этой ночи

    и донесся  оттуда

    пронзительный крик

    я в кого-то попал

    он там жил

    в темноте

    и все время молчал

    и не мог шелохнуться

    а камни его

    разбудили

    разломает он

    этот забор

    и ворвется сюда

    в ясный день

    где  его

    совершенно не ждут

    и конечно  боятся.

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Казалось бы

    темная  комната  двери  закрыты

    а  голоса  входят  оскорбляют

    сталкивают  душу  с  мягкого  кресла

    и  одиночество  оказывается  пустой  фразой

    сказанной  для    глупым  клоуном

    правителем  тщедушного  царства

    которое  лежит  под  диваном

    и  плачет  игрушечными  слезами

    катящимися  по  полу

    как   стеклянные  шарики

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Светает  в моем  темно-синем  саду

    где  камни  расставлены 

    как  обелиски

    рассерженным  чувствам

    где  карлики-сосны растут

    чем-то  очень  гордясь

    где  есть  пруд

    заполненный  сонной  водой

    опасной  для  радостной  жизни

    где  тени

    в  огромном  числе

    лишь  откуда  они  -  не  пойму

    но  меня  они  знают

    и  кланялись  низко  однажды

    а  после

    хлестали  смеясь  по  улицу

    потому  что  они  -

    как  жестокость

    которую  я  позабыл  закопать  

    в  обнаженную  землю

    навечно.

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

     

     

    Ночь приходит

    к нам на огонек

    черная

    но добрая такая

    может  звезды

    положить  на стол

    и луну подвесить

    вместо лампы

    там

    под  этим  белым

    потолком

    за которым

    проживают  боги

    на высоком 

    дальнем этаже

    где кончается

    распахнутое небо.

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Я в бутыль наливаю

    всю воду

    земного пространства

    и пью

    словно это

    живая вода

    и такое лекарство

    от которого

    души летают

    над миром

    и кричат

    словно птицы

    что им хорошо

    высоко над землей

    но одни облака

    в этом небе пустом

    их способны услышать..

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Тяжелее думать

    чем не думать

    будто мысль

    такой тяжелый шар

    и он катится

    куда-то

    и раздавит

    все

    на этой маленькой земле

    и цветы и травы

    у тропинки

    по которой жизнь

    бежит куда-то

    и простые

    старые следы

    что остались

    памятью о прошлом

    том

    что не вернется

    никогда.

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    У  вечности  на  сморщенной  ладони

    мы  просто  крошки

    спутанных  мгновений

    которые случайно  зацепились

    за  скользкий  край  земного  бытия

    прилипли  к будням

    и  покорно  тонут

    в  их грустной    прозе

    шевеля  губами

    и   что-то  робко  жалобно  прося

    у  старого  и  выцветшего  бога

    оставшегося  только  на  картинке.

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Позвольте

    вытирая  руки этой фразой

    допить   стакан  вашего нежного взгляда

    и  выйти  в аквариум  томной  прохлады

    и  извольте

    раздвинуть  изящные  шторы  интимности

    ставится  нежная  точка

    в  финале

    она  совместима  с  улыбкой

    улыбки  -   нужны

    они  носят любовь  на усталых  плечах

    за  нами   как слуги.

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    И нам с тобой

    так хочется

    иметь большие крылья

    те на которых

    можно улететь

    хоть на край света

    и забыть про мир

    где снег  и ветер

    вместо поцелуев

    и вместо солнца

    просто клякса в небе

    такая глупая

    ненужная пустая

    которую

    всем лучше и  забыть

    а там

    куда на крыльях улетим

    там можно даже

    и не одеваться

    там бродят нагишом

    по рыжему песку

    и в море голубом

    купаются без страха

    и любят без конца

    своих любимых

    и тех кто рядом с ними

    в этом мире

    и тоже просит

    сказочной любви.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

     И сам  бы  я

    кого-нибудь любил

    хотя бы дождь

    за окнами веселый

    и нежные

    весенние цветы

    и девушек смеющихся

    счастливых

    и даже первый снег

    в моем  саду

    такой безумно белый

    как пустыня света

    где можно

    все идти идти куда-то

    и в вечности

    таинственно пропасть

    да только вот

    где все это увидишь

    когда колдунья ночь

    стоит над миром

    и шепчет

    свои странные слова

    о том что сбудется

    о том что не вернется

    и что останется

    для нас чудесной тайной

    сокрытой где-то в небе

    среди звезд.

     

     

     

     

     

       .   .  .

     

    Никто нам

    ничего не говорит

    myblog 11 дн. назад

  • Сергей Носов создал(а) стихи в дневнике СТИХИ В "РУССКИЙ ЖУР...

     

    СЕРЕБРЯНОЕ  УТРО
    СТИХИ В «РУССКИЙ ЖУРНАЛ»

     

     

       .   .   .

     

    Серебряное утро

    все в  снегу

    как будто свет

    и появился из под снега

    и белой краской

    мажет небо и дома

    и спины озабоченных прохожих

    и черные деревья и кусты

    и в кулачок смеется

    почему-то

    такой обласканный зимою

    белый свет

    как мальчик маленький

    в овчинном полушубке

    стоящий в нашем

    маленьком дворе

    в покорном

    ожидании весны.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    И что я думаю

    об этом мире?

    что  в нем

    на самом деле

    хорошо

    всего хватает -

    девушек цветов

    зеленых листьев

    неба голубого

    дорог нехоженых

    и городов счастливых

    хотя они мне

    даже ни к чему

    я остаюсь всегда

    в своем саду

    как будто он

    стал вечен почему-то

    в нем бабочки

    из вечности порхают

    и птицы вечные

    так сладостно поют

    а больше

    и не надо ничего

    бескрайнего

    как пропасть

    океана

    и неба в золоте

    далеких звезд

    и той любви

    которой нет на свете.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Вот сколько хочется

    любви

    столько ее и есть

    она сама приходит

    ранним утром

    и так же сами по себе

    растут цветы

    на сказочной

    лесной поляне

    где их больше

    чем в огромном мире

    холодном и пустом

    где ветер дует

    постоянно

    и все дороги

    идут упрямо

    в неизвестность

    туда где ничего уже

    и нет

    а на поляне этой

    море света

    и девушки танцуют

    молодые

    и первые весенние цветы

    цветут так сладко

    среди поцелуев

    что до безумия

    их хочется любить.

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    И  снова  осень 

    лежит   среди  опавших  листьев 

    в  ногах  у  холодов

    в  обнимку  с  тишиной

    на    простыне  тумана

    так  бывает

    нищий

    все  ждет   кивка  судьбы

    и    безнадежно  ищет

    свой  вожделенный  пухлый  кошелек

    на  площади  пустой

    среди  пустого  сора

    оставшегося  от  пустых   торжеств

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Напудренная  духовность

    говорящая  тонкими  полунамеками

    робкая  и  стыдливая

    ласковый  шепот  нравственности

    притаившейся  в  темном углу

    и философический  полумрак

    строгий  как  фрак

    но   украшенный  бантом  кокетства

    спасающим  гордую  душу  поэта

    от  смеха.

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Пугливое  чувство

    застывшее  словно  птица  на  ветке

    витиеватая  мысль

    повторяющая  вышивку  персидского  ковра

    восторженная   статуэтка

    простирающая    руки  к  пухлому  абажуру

    и  наконец 

    блестящий  талисман  дверной  ручки

    понимающе  щелкающий

    впуская   в  заветный   аквариум  потустороннего  мира

    где  гибкие  чертенята

    артистически  корчатся

    в   сказочном   танце   годами.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

         ОН

       

    Покрылся   тиной

    затянулся  мраком

    и  стал  самим  собой 

    недобрым  вороватым

    уставившим  поблекшие  глаза

    на новый  мир

    дряхлея

    вытирая  мятой

    салфеткой  рот

    и  изредка  шипя

    осевшим  голосом   какие-то  угрозы

    которые   бегут  по  подворотням

    как  крысы  тихо

     

    он  существовал

    фигуру  короля  держа  в  кармане

    а  королеву  норовя  схватить

    за  талию  и  ниже

    сатанея

    и  тяжело  прерывисто  дыша.

     

     

     

     

     

     

       .   .  

     

    Снег на улице

    клочьями ваты  остался

    повсюду

    и небо

    как застиранная простыня

    над твоей головой

    только не видно веревки

    на которой оно висит

    но скоро

    станет темно

    и выпрыгнет бодро

    на сцену

    как клоун

    луна среди туч

    и нам будет смешнее

    жить на свете

    среди желтых больших фонарей

    загоревшихся окон

    и темных подъездов

    где таятся все те

    кто нас запросто

    может  с собой унести

    в темноту.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    У всего есть конец

    только небо

    придумано просто затем

    чтоб его не иметь

    ведь оно бесконечно

    как  все  о чем мы

    ничего и не знаем

    как время

    которого может и нет

    как эти  шаги

    по окраине   жизни

    где звезды

    растут как цветы

    и их можно  сорвать

    и домой принести

    и смотреть

    как они будут

    в комнате нашей цвести

    и кружиться.

     

     

     

     

     

     

       .   .    .

     

    Убогая  юность

    бедная   как  крепостная  девушка

    она  давно  умерла

    и  не  стоит

    вспоминать  ее  слишком  часто

    лучше  разматывать  дальше

    клубок  радостей   жизни

    как  поступают  мудрые  старушки

    вяжущие  теплые  носки

    своим  розовощеким  внукам

    хорошо зная

    что  им  принадлежит  будущее

    когда-нибудь станущее

    самоуверенным настоящим

    зарабарывающим  большие деньги

    на  которые  можно  купить

    большие удовольствия

    или пустую квартиру

    а  можно

    уехать  совсем  далеко

    где  жарко  когда  у  нас  холодно

    где  холодно  когда  у  нас  жарко

    и   где  незнакомые  люди

    говорят  говорят   говорят

    на  своем  непонятном  для  нас  языке.

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    Вы заходите в душу  живую

    как  будто в чулан

    и в ней память

    сложила мечты

    как консервы

    на  полках

    из светлого чувства

    и гирлянды сушеных желаний

    висят  по углам

    и качается лампочка счастья

    под старой  продавленной крышей

    но ведь вам хорошо

    знать  что это же ваша душа

    ее можно закрыть на замок

    и уйти  прохлаждаться

    и она будет ждать вас

    как брошенный дом

    и тихонько

    скрипя на ветру

    разрушаться.

     

     

     

     

     

     

     

     

       .   .   .

     

    От  чувств  паутиной  висящих по  темным  углам

    и  налипших  на  пыльные  окна

    бывает  так  душно

    что  их  хочется  просто  смахнуть  со  стола

    своей  жизни

    как   крошки  чужого   обеда

    и  стаканом холодной   воды

    самому  опрокинуться  в  горло  горячих  желаний

    чтобы там    и   остаться

    как лава

    кипящей  на  протвени    жизни  души.

     

     

       .   .    .

     

    Устал писать

    что ночь опять темна

    и я люблю луну

    такую  нежную

    такую молодую

    на самом деле

    я ее не вижу

    вот эту самую

    волшебницу луну

    она бывает редко

    и за шторой

    глядеть ночами

    в темное окно

    неинтересно

    штора много лучше

    чем эта черная

    квадратная дыра

    и день конечно

    много лучше ночи

    днем что-то можно

    все же рассмотреть

    а тут – огни огни

    myblog 13 дн. назад

расскажите друзьям если Вам понравились мои стихи