Люблю в тебе я каждую травинку,
Спокойствие и силу, и простор.
Грусть затаённую. Тенистую тропинку.
В высоком небе облаков узор.
Воды глоток из старого колодца,
И деревцо с трепещущей листвой.
Сок ягод кочковатого болотца.
Крик петуха. Обманчивый покой. 
Ты главное, что нам дано для жизни -
Возделывать, беречь и сохранять.
Дороже нет любви к своей отчизне,
И правды выше за неё страдать.

Сквозь снега белоснежную вуаль
За январем последовал февраль.
А там, глядишь, за ним уже и март
Надумает осуществить фальстарт.

Вот так за днями месяцы бегут,
У них порядок – нет дурных причуд.
И людям так бы – плавно, без забот,
Да только всё у нас наоборот.

Как важно, чтоб до мая был апрель, –
Нужна для зелени апрельская капель.
Но мы, порою, мчимся напролом:                
«Вперёд! Вперёд!» А думаем потом.

Над берегами Крыма штиль.
Рассвет. Казалось, небо за ночь
Обняло всё на много миль.
Плясал дельфин свою кадриль,
И падал то плашмя, то навзничь.

Всходило солнце в синей мгле.
И загорался ярким блеском
Луч ранний солнца на стекле,
На мокрой, зубчатой скале.
Шумело море с тихим плеском.

И горько пахло чабрецом,
Морских глубин сырой прохладой.
Жужжали пчёлы над цветком.
А в небе нежно голубом
Дрозды свистели серенады.

До горизонта синева.
Пылали красными цветом маки.
И на ветру чуть-чуть, едва
Шепталась редкая трава –
Ей так не доставало влаги.

Благословенный древний Крым,
Он кровью много раз омытый.
Считали все его своим:
Татарин, русский, караим,
А древний тавр своей Тавридой.

Скольжу по лужам тротуаров,
А лужи словно зеркала.
И в них, как будто в двери баров,
Жизнь с мокрых улиц забрела.
Там фонарей бредут шеренги,
Прохожих ноги мельтешат,
И наших мест аборигенки
С зонтами по делам спешат.
А рядом красные трамваи
Ползут вдоль улиц, как ужи.
Автомобилей пёстрых стая,
Увязнув в пробке, не спешит.
И дождик водопадом ливней
Деревьев растрепал убор --
Их рыжий цвет декоративный
Сорвал небесный бутафор.

Зачем слова, когда душа трепещет,
И звуки музыки сливаются с душой.
Так ветерок целуется с листвой.
И голос ни откуда, голос вещий,
Летит над повседневной суетой.

И музыка души затронет струны
Очарованием волшебной красоты.
Она, как вечно юная колдунья,
Одарит радостью и счастием мечты.

И всё, что слово выразить не может,
Вдохнёт она в уставшие сердца.
Мы с нею лучше, ласковей, моложе,
Мудрее старого, седого мудреца.

С ней прошлое проходит перед нами
С тенями тех, кто был так дорог нам.
И станут жалкими казаться мелочами
Преграды, превратившиеся в хлам.

Непознаваемо, легко, неуловимо
В нас с музыкой нисходит дар любви.
Мы музыку несём, как пилигримы,
Как жизнь, как все сомнения свои.

Люди не встречаются случайно –
Встреча предначертана судьбой.
Но судьба для человека тайна,
Скрытая в небесной кладовой.

Где-то там всё про людей известно:
Всё, что в них – и тело, и душа.
И с какой из душ твоя совместна,
И какая лишь для этой хороша.

Как и звёзды, души по вселенной
Бродят миллиардами дорог.
И о встрече душ благословенной
Знает в нашем мире только Бог.

И когда душа с душой родною
Встретится на жизненном пути,
Не пройдите мимо стороною,
Чтобы чудный миг не упустить.

Стояла тёплая зима –
Снег выпадал и тотчас таял.
Вороны, крыльями шумя,
На трубах сохли и толкались.

И тут вдруг ветер налетел,
Завыл в ветвях, в заборах, трубах.
В деревню снег принес с полей,
Ломал, что ни попало, грубо.

Утихла к вечеру метель,
Зазеленело небо ночью.
Мороз, как пильщиков артель
Трещал в деревьях что есть мочи.

В венце невестою луна,
Примёрзли звёзды к небосводу.
Сирень и липы у окна
На седину сменили моду.

Такая выдалась зима:
То оттепели, то морозы.
Зима с причудой, как война,
От той и от другой неврозы.

Как любят люди долго быть у власти!
Как хочется быть главным до конца!
Нет ничего на этом свете слаще,
Чем о себе услышать ложь льстеца.

Но у истории свои на это взгляды -
Любимцев нации охотно долго чтут,
Им посвящают праздники, парады.
Но для любого Цезаря всегда найдется Брут.

Окрайны городка пустынны.
Белеет церковь вдалеке.
Бельё развешено. Рябины
Беседуют на ветерке.

Есть здесь своё очарованье
В косых заброшенных домах,
В пустых скамеек ожиданье,
В запущенных пустых садах.

В заборах и пустых скворешнях,
В траве гусиной мостовых …
Здесь всё застыло безутешно
В пустых надеждах нулевых*.

В привычных лужах у колонок
Пьют воду стайки воробьёв,
И крикнул, видимо спросонок,
Один из древних петухов.

Пруд весь зарос зелёной ряской.
Гнилые сваи. Тины прядь.
И тень от ив с любовной лаской
Недвижную укрыла гладь.

И лип цветущих тонкий запах
О счастье поминал былом.
Об ожиданьях, передрягах,
О том, что помнится тишком.

*– нулевые годы 21-го века

Лес заповедный – глушь и тишина,
Бор молчаливый словно вечность.
Нагретой хвоей пахнет до темна.
Извивы, свежесть неглубокой речки.
Не слышно птиц, и только козодой
Веретеном трещит одно и тоже.
А ночью филины натужно спорят с тьмой,
Своим «У-гу» скребут ножом по коже.

В лесу перед обрывом круглый храм
Сияет маковкой своею в синем небе.
Колонны вкруг внутри. По сторонам
На стенах лики тех, кто упокоен в склепе.
Сошёл я в склеп, и вновь вернулся вверх,
Где в окнах волновались сосен главы;
И ветер, как когда-то в прошлый век,
Гудел и пел там словно дух лукавый.
Всё тот же он, как двести лет назад,
А я совсем один не только в этом храме –
Один я в мире всём среди былых утрат,
Забытый всеми: и друзьями, и врагами.