1. Ода

Ночью в кухню я метнулся
хлопнуть ледяных "сто грамм" ;
с именин вечор вернулся,
по всему видать - не сам...

Я на призрак стал похожий -
шаг и выдох не слышны,
чтобы вдруг не растревожить
сон моей святой жены.

"Индезита" дёрнул дверцу -
где моя там "Как слеза",
стало радужно на сердце,
когда вот - глаза в глаза.

В предвкушеньи наливаю,
сам дрожу, как Винни Пух.
Струйка в рюмку взор ласкает,
каждый бульк ласкает слух.

Со стекла в нутро спустился
горький ледяной нектар.
Кухни мир преобразился
зеркалами дивных чар!

И осадок нехороший
от того, как хорошо!
Сняв свои Христос калоши,
по душе моей пошёл.

Жаль, нет рядом Сашки-друга,
у него свой "Индезит"...
В бок пойду толкну супругу, -
тут такое! Она спит!
_  _  _

* * *
С утра проснусь, заранее скучая. 
Лежу. Курю. С усилием встаю.
Без аппетита выпью чашку чая.
Собраться в целое себе я не даю. 

Идиотизмом свой характер закаляю, - 
всё время то ликуя, то скорбя...
Вид создаю что здесь, что размышляю,
за что потом и похвалю себя. 

       Вялое, унылое лето,
       встрёпано и еле одето.
       Но самолюбие не задето
       этого лета.

Сижу. Курю. Медлительно. Нарочно.
На недочитанный смотрю я том. 
И то, что сделать требуется срочно,
я бесшабашно сдвину на потом. 

Не пишут мне, но я уйду на почту.
Светить осталось никому в прихожей бра.
Напрасно уверяю себя в том, что 
мне завтра будет слаще, чем вчера.

       Пьяное, засохшее лето,
       глупое и явно с приветом,
       душит жаром нас с того света.
       ... Это лето.
_  _  _

Речки быстрой излучина-вилка
прессом неба в планету впечатана.
И вода по дорожке накатанной,
чтобы сгинуть, мчит к морю-копилке.

Речку я понимаю не шибко,
её зычный акцент перекатный...
А излучина корень квадратный
выдаёт и не видит ошибки.

С гор вода, как слепая пророчица -
ледяной хрипотцой ворожит;
ступил в речку - по венам бежит...
И в ошибках копаться не хочется.

С ноги на ногу мнусь по-дурацки,
всё по-братски чего-то хочу;
вдаль умнО всё смотрю и молчу...
У излучины речки казацкой.
_  _  _

* * *
Кратер язвы выжигает слово "муки",
"греет руки" на аджике и кровИ.
А здоровье, застеснявшись, руки-крюки
в перстнях боли прячет в муфте нелюбви.

И вот тут - Она змеится, шасть под брюки
и давай там где попало ковырять,
издавая вой истошный старой суки,
той, дворОвой, что опять дурИт рожать.

Всю одежду пропитала смрадным ядом.
Злые мысли вязким муссом дыбят шерсть.
Дышит в ухо Та, что постоянно рядом.
Видишь?
Нет?
Я тоже.
А Она-то есть!

Шалую, лишайную, больную
догнала уже почти "С косою мать".
Меня слышащего и себя глухую
притомилась воем доставать,
утомлять присутствием вслепую,
наобум проклятья навлекать.

Слёзы - градом, струпья - снегопадом,
хлОпок-шерсть - клоками по весне...
Та, что вечно рядом, вечно рада
тонкой, звонкой нитью ныть в десне.

Вылив пули, заколотит баки,
страхами чихает много лет, -
с вошью вошь обнимутся в сиртаки,
страйк у тараканов в голове.

Чёрный юмор тонет в белой скорби.
Как слюна с клыков ртуть и свинец.
Слизывает даты с плит-надгробий.
На такого зверя сдох давно ловец.
 
Когти-плуги режут землю-память.
шерсть - палас (ковёр когда-то, теперь нет),
однокрыла (только б вспомнить и расправить),
пистолетом хвост и хвОстом пистолет.

Язва-совесть не затянется, гноится,
вся в расчёсах от сомнений-блох.
Глупо злиться, коль Она - убийца
и, как говорится - хенде хох!

Для Неё мы все - жующая скотина,
тонем в пятом океане Двести-грамм.
Для тянущей дней рутину зверь-машины
нет сетей, капканов, пуль и волчьих ям.

Пригвоздила взором нервным глаз зелёных:
"Трус, признайся, не взирая, что ты лгун -
верно скверный и на вкус ты, несолёный?
Твоя правда - крест зелёнкою на лбу!"

Недосказанность - приправою медвяной.
И ты тоже не спасёшься, не молись;
потому, что рядом Та, кто вечно рядом.
Оглянись.
_  _  _

*  *  *
Липкий и свербящий зуд
лёг на спину хитрым взглядом;
чую - эта муля тут -
та, что дышит где-то рядом.
Холод глаз и глубина,
прищур, искра искушенья
и вопрос в них "Хули-нна?!" -
обман зренья, не прощенье.
Когти внутрь вдруг убрала,
и подушками душила,
и слюной удобрила,
и резцами раскроила.
Разложила плоть и кровь.
Ветер разбросал в округе.
Всё.
    Свободен!
        Титры в бровь.
Буги-вуги!
    Пойте, други:
"Будь рождён и съеден вновь!"
И в каком по счёту круге
ад мне веру даст в любовь?..
_  _  _

Каждый год мы ремонтируем дорогу.
Ёлки ровные и в социуме лад.
Но за ёлками сам чёрт сломает ногу.
Нас виртуальные враги достать не могут,
а из реальных - каждый на заметку взят.

В караоке водку пьют, да деньги тратят;
враг - не враг, когда он весел, пьян и сыт.
С транспарантами по улицам гулять им
лень становится и каждый в своей хате
перегаром телевизор материт.

Город чист и оппозиция в подполье.
Парадокс - но андеграунд на виду.
Заржавели вилы, затупились колья.
Люд на митинги не ходит, а в застольях
пьёт, жуёт и дует в нужную дуду.

Нет застоя здесь и нет ненужной гонки.
Старенький завод стабильностью гудит.
Плавим для детей из пластика пелёнки,
дуем для пультОв пупырышки на плёнке
и штампуем мухобойки с бигуди.

МРОТы цифрами давно уже завяли,
только ценам можно всё - прут, как сорняк.
Что не продали за годы, то сломали.
Нет богатых, плюнь в любого - пролетарий,
но в сравнении с другими - всё ништяк.

    А почему?
    Да потому:
    Лариса Павловна виновница всему.

Лариса Павловна Нипутина - зам.мэра.
Из глаз лучится добрый, но казённый свет.
Подобна "Падали" наивного Бодлера.
В обход диет умеет съесть по три эклера
на завтрак по утру и на обед в обед.

Мы знаем, что она ниспослана нам Небом.
Её коллизии и беды не страшат.
Борис тут рядом не стоял. И даже с Глебом.
Её девиз: "Коль у старух напряги с хлебом,
как я берут пусть и пирожные едят."

Она День города к святой ровняет дате,
забытых "звёзд" проплатит щедро - пусть поют.
Как в Древнем Риме люд охоч до зрелищ - нате!
Бюджета этим летом на асфальт не хватит,
но в аккурат зато хватает на салют.

    Кто с ней знаком,
    уверен в том, -
    не нужно причитать над каждым пустяком.

Любой вонючий бомж Ларису лично знает,
при ней судья потеет, прокурор дрожит,
тот и другой сапфиры на руках лобзают,
все в этом цирке рьяно свою роль играют,
с пуховым рыльцем всяк чинуша лебезит.

В обитом кожей кабинете в префектуре
гольф, "папа" в рамке, кружка с буквами "BIG BOSS".
И, если надо, распальцовкой в маникюре
она на сходке с положенцами в натуре
любой раскрошит по понятиям вопрос.

И дома Лора - тоже знатная хозяйка:
Наварит борщ, на даче выкрасит забор...
Ей по плечу любая "шляпа" с "балалайкой".
На формы аппетитные натянет майку,
принт во всю грудь - имперский триколор.

    И в кодексе толк знает, и в борще...
    Лариса Павловна, ты клёвая ваще!

Мы без стесненья молим Небо все-публично
удачи ей, сил и терпения послать
в делах общественных и, уж тем паче, в личных;
чтоб ревизоры - ни районный, ни столичный -
за руку Лору нашу не смогли поймать.

Пополз по городу слушок: Любовь Петровна -
свекровь подруги губернатора жены
прицельно метит в кресло Павловны нескромно,
с мордахой постной и душой скоромной...
Мы по колено в шоке и возмущены!

Мы не собаки и на караван не лаем.
Спит до поры в народе человек с ружьём.
На "раз-два" шапками ОМОН весь закидаем,
за здравье Лоры в церкви свечек навтыкаем,
всем миром денег Кому Надо соберём.

    Не продадим тебя не в жизнь!
    Лариса Павловна, держись!
_  _  _

По просторам нескончаемым 
мчит тяжёлый паровоз. 
Пар бурлит, как кровь - отчаянно, 
вместо пульса - стук колёс. 

Соревнуясь с непогодою - 
кто вперёд за горизонт, 
захлебнулся бы свободою, 
да скоро фронт, 
нирваны фронт! 

За его заслуги ратные - 
неожиданный тотем: 
дни свои прогнать остатные 
налегке. Дано не всем. 

"Сверху", догмою нетленною, 
есть приказ, на нём печать: 
как конечности с гангреною, 
нaвсегда состав отнять. 

Долго ль ношу многотонную 
на запчасти разобрать? 
Сладострастно боль фантомную 
ржавой сцепкой ощущать. 

В этой боли видна жизни соль... 
Под парами? Дай гудок! 
Всё!! 
Свободен! 
Только б рельсы вдоль, 
только б шпалы поперёк. 

Свои комплексы, сомнения 
в жарком сердце-топке жжёт. 
Без тоски, без сожаления, 
обратив в колёсный ход. 

Плавит страхи в топке пылкой, 
дaв гудком свободе гимн; 
белый пар - кривой ухмылкой 
и сарказмом - чёрный дым. 

По просторам нескончаемым 
мчит свободный паровоз. 
Полустанков сны печальные 
рвёт мажором стук колёс. 

Соревнуясь с непогодою - 
до нирваны кто вперёд. 
Он ненужность мнит свободою, 
а мечтою - горизонт. 

По тайге, да с вольной песнею! 
Дух бунтарский лёг в мотив. 
Наконец-то, хоть на пенсии, 
волен в выборе пути. 

Невдомёк ему, что бредит 
(этим многие грешат), 
он, в конце концов, приедет, 
куда рельсы разрешат. 

Да, всё так. 
Но есть критерий: 
мир иллюзий - злейший враг 
тоске полного неверия 
и дороже трезвых благ. 

Пусть в последний рейс уходит, 
разомлев в туманной мгле. 
Может мысли о свободе - 
есть нирвана на земле? 

По просторам нескончаемым 
мчит счастливый паровоз. 
Пар бурлит, как кровь - отчаянно, 
вместо пульса - стук колёс. 
_  _  _

Здравствуй, девочка! Пишу тебе записку.
Просто так. Оказия теперь.
Присмотрись, я рядом, очень близко,
слушай тишину и ей поверь.

Тишина подскажет настроение,
нужное услышишь в тишине.
И она с письмом-стихотворением
кое-что расскажет обо мне.

Ты узнаешь, как я поживаю,
кем живу я в мыслях, чем дышу.
Как ты далеко! Как я алкаю!
И пишу чего-то всё, пишу.

Ну а может быть ты распознаешь
в тишине о том, как счастлив я.
Вот, скучаю; знаю – ты скучаешь,
девочка любимая моя.

Иногда невмоготу натужно.
Не попишешь тут уж ничего.
Всё мне вдруг становится ненужным,
кроме искр от взгляда твоего. 

Червь сомнений всё же где-то точит -
всё открыть тебе или молчать?
Подсознательно ты слышать это хочешь,
я не перестану повторять:

«Ах, лиса! Зачем так хитро сладки
запахи твои?» Сильней прижмусь.
Ты меня уложишь на лопатки,
я прищурюсь, будто бы сдаюсь.

Шутит память, рвёт во сне мне крышу…
За жаргон мой строго не суди.
Сплю один, но слышу как ты дышишь,
твои руки на моей груди.

Жаль, теперь общенье эфемерно.
Знаю, ты умеешь удивлять.
Не сумею я забыть, наверно,
вкусных первых чисел февраля.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Пусть достоинств нет, сплошной я минус,
не мутИт меня чужая спесь,
сижу тихо, починяю примус
и всегда таков, каков я есть. 

Может есть достоинства? Нет, мимо.
Пшик под шапкой и в вопросе груз:
Мне в глазах твоих необходимо
заработать хоть какой-то  плюс?

Я пишу-терплю, бумага терпит,
терпишь ты, читая этот бред...
Ты не раз твердила, что я вредный,
но кому мешает этот вред?

Автору за ересь сделай скидку,
пациент давно неизлечим -
от рожденья сдвинута кибитка,
хай рисует буквы, леший с ним!

Стиль - согласен - приземлён немножко,
я в стишках своих с тобой на "ты",
не рифмую лунные дорожки,
негу, да русалочьи хвосты.

Но одно, как есть неоспоримо,
чувств своих на йоту не тая,
напишу – ты мне необходима!
Да, люблю. Жду очень.
                Да, моя!
_  _  _

На конёк вскарабкаюсь верхом.
"Саблю мне!" - И я гусар некислый.
На чуть-чуть забуду обо всём,
время квадрокоптером зависло.

Господу в "Ватсап" задал вопрос,
Он - в игнор, за нрав мой словоблудный.
Цифрами наивность перерос,
мне в аду жетон куют нагрудный.

Зябко. Мыслей нет. Один мотив,
тихий и до боли незнакомый...
Вспоминаю, как писал "Цой жив"
на стене двенадцатого дома.

Тридцать зим скользнуло как с куста,
стал мохнат и до причин голодным,
пуст казённик и мошна пуста,
голый принцип на коньке холодном.

Льёт вода и сыплется песок,
время тает, дни стучатся в вены,
люди изменились - кто как смог...
Жив лишь Цой, как прежде - верьте стенам!

*

Скрюченные от мороза пальцы
притулю к трубе печной горячей...
Слезу с крыши и намажу смальца
на горбушку, да стаканчик чачи

опрокину. Огненные слёзы
добегут до хворых перспектив.
За Россию, дембель и берёзы,
за Цоя - чтоб всегда для всех был жив!

Небо затянуло хмарью грозной,
свист окна упрашивает спать.
Завтра на коньке опять замёрзну,
в хате снова чача будет ждать.
_  _  _