Меняет наша жизнь лица черты –
В них отражается всё нами прожитое:
Болезни, страх, сомнения, мечты,
Грехи души и многое другое.
Прошедшее меняет наш портрет,
Души движения в нём оживают зримо.
Не изменить, не наложить запрет,
Хоть зеркало порой невыносимо.
Наглядные последствия грехов,
Они видны и с каждым днём яснее.
И нет на них запретов и оков –
Проявятся, как на портрете Грея.

Природа заложила в нас инстинкт – 
Влечение невольное друг к другу,
Способное порой с ума свести
Подобно непонятному недугу.
Он основной, он продолжает род,
Чтоб не было в природе запустенья.
Он сладок, хоть бывает горьким плод.
Так тяжек труд – основа вдохновенья.

Опять настало время листопада.
Зимует лето в кистях винограда,
Они к земле свисают пламенея,
И сок их распирает всё сильнее.
Готовясь стать вином, сок колобродит,
Вздымается, бесчинствует и бродит.
Потом его запрут в стекла ограду –
Он пробки вышиб. Слава винограду!

Страна великая на оба континента
Раскинула свои могучие крыла
И двигалась всё дальше перманентно
Под сенью двухголового орла.
Две головы: одна глядит на Запад,
Другая клюв свернула на Восток,
И хищник стиснул в крючковатых лапах
Там, где страны начало и исток.
Всё здесь бескрайно, всё неукротимо
От бесконечной вольности равнин,
Глубин озёр и от пожарищ дыма
До горных круч, ущелий и вершин.
И может оттого, что всё вокруг безмерно,
Что так страна безбрежно велика,
Мы так расхлябаны, так широки чрезмерно
И так присуща нам вселенская тоска.
Мы запрягаем долго и беспечно,
Пока другие вверх и вверх идут.
И у прогресса мы в хвосте, конечно,
Уж мы такие, что ж поделать тут.
Но нам знакомы дерзкие порывы,
Стремление догнать и перегнать,
И, несмотря на нашу лень и срывы,
Должны мы вровень с этим веком встать! 

Просыпается город. Светает.
И пока нет дневной суеты.
Ветерок в закоулках плутает,
Заметая снежок под кусты.
Первый хрупкий ледок на канавах,
Неба низкого хмурая муть.
И соборов высокие главы
С куполами, как девичья грудь.

Рождаясь чистым и безгрешным,
Грехи вбирает человек.
Он кажется себе успешным,
Набрав всего за жизни век:
Честолюбивость и кичливость,
Желание изведать страсть,
Самовлюбленность и спесивость,
Свою к другим примерить власть.
И даже часто то нарушить,
Что вроде бы запрещено:
Владыкой моря стать и суши,
Убить, предать, низвергнуть …Но
Ничтожны эти все потуги,
Как жажда посреди песков.
Останутся за все «заслуги»
Земли лишь несколько вершков.

Тускло всё, и небо серо –
Тихий, мглистый, серый день,
Всё безрадостно не в меру,
Так, что выйти даже лень.
Только остовы черёмух,
Лишь скелеты от рябин,
Вороньё в безлистных кронах
Чуть темнеющих осин.
А недавно – память помнит –
Был совсем иной пейзаж:
Высились стога соломы,
И рыжел за речкой пляж.
За малинника кустами,
Как стена, стоял кипрей,
А в лесочке, за домами
Пел в июне соловей.
Но теперь под снегом речка,
Спит укрытый снегом луг,
И дымит нещадно печка.
Ну, а сердце тук, да тук.

Я вижу неба храм бездонный.
Я слышу вздох волны.
И листьев шёпот полусонный
Из ночи глубины.
Благоухание сирени,
И мерный ритм слов
Я чувствую. И на колени
За всё я пасть готов.

Непознаваема душа,
В ней вековая жизни тайна.
Жизнь развивалась не спеша,
Да и душа неспешно крайне.
Она впитала жизни суть,
Природы иррациональность,
О временах минувших грусть,
И нашего взросленья странность.
Душа ребенка так чиста,
В ней нет рассудка наслоений,
Их непорочные уста
Честней парламентарных прений.
Но что-то даром расплескав,
Приобретя с годами зрелость,
Душой становишься лукав,
Впитав фальшивую умелость.
И не становится душа
С годами искренней и чище –
Невинность детская ушла
И где ж её теперь отыщешь.